Дмитрий Старицкий 
О ней и о ней

Карающий меч. – 1

Аннотация

Киноповесть - литературный киносценарий полнометражного игрового историко-приключенческого кинофильма по повести В. Зазубрина "Щепка" (1923 г.)

Дмитрий Старицкий
О ней и о ней

НАТУРА:
1.Улица у церкви. Зима. Лето.
2.Улица у Губчека. Зима. Лето.
3.Улицы города. Зима. Лето.
4.Панорама города. Зима.
5.Степь(поле).Лето.
6.Двор Губчека. Зима.
7.Москва, бульвар. Осень.
8.Улица у дома Чудаева. Лето.

ИНТЕРЬЕРЫ:
1.Церковь.
2.Лестницы Губчека.
3.Фойе клуба Губчека.
4.Зрительный зал Губчека.
5.Театр.
6.Клиника нервнобольных.

ПАВИЛЬОНЫ:
1.Квартира Срубова.
2.Дом полковника Чудаева. (м.б. передекорировка квартиры Срубова)
3.Кабинет Пепела.
4.Кабинет дежурного следователя. (передекорировка кабинета Пепела)
5.Кабинет Срубова.
6.Камера в подвале.
7.Расстрельный подвал.
8.Расстрельный подвал в другом городе. (передекорировка №7)

Интерьеры с декорировкой:
1.Коридоры Губчека.
2.Фойе клуба ГубЧК.
3.Клуб ГубЧК.

Анимация:
1.Видение Срубова №1
2.Видение Срубова №2
3.Сон Срубова.
4.Видение Срубова №3

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
1.Андрей Срубов - Председатель ГубЧК.
2.Исаак Кац - член коллегии ГубЧК.
3.Ян Пепел - член коллегии ГубЧК.
4.Алексей Боже - чекист.
5.Иван Мудыня - чекист.
6.Ефим Соломин - чекист.
7.Наум Непомнящий - чекист
8.Валентина - жена Срубова.
9.Мать Срубова.
10.Павел Петрович Срубов - отец Срубова.
11.Юрасик - сын Срубова.
12.Новодомская - арестованная.
13.Иванов - следователь ГубЧК.
14.Седов - комендант ГубЧК.
15.Отец Василий - Священник.
16.Моргунов - член коллегии ГубЧК.
17.Синеглазка - расстреливаемая.
18.Врач клиники нервнобольных.
19.Сорокин - квартирант Срубова.
20.полковник Крутаев.
21.полковник Чудавев.
22.подпоручик Усов.
23.капитан Мусиенко.
24.генерал Треухов.
25.прапорщик Скачков.
26.Ванда Клембовская, переводчица ГубЧК.
27.Поручик Снежицкий
28.гордый гвардеец - атлет
29.хорунжий Кашин
30.поручик Забавский
31.коммунист Стеклов.
32.человек в длинном пальто.
33.машинистка в кабинете Пепела.
34.водитель грузовика ГубЧК.
35.1-й красноармеец.
36.2-й красноармеец.
37.1-й посетитель Пепела.
38.2-й посетитель Пепела.
39.3-й посетитель Пепела.
40.1-й крестьянин.
41.2-й крестьянин.
42.3-й крестьянин.
43. горожане, крестьяне, чекисты, охранники-китайцы, посетители ГубЧК, гости на Пасху у полковника Чудаева, арестованные.

Сцена 1. Титры. Фон - монтаж хроники революции 1917 г.

Зрительный ряд : монтаж хроники революции и Гражданской войны от взятия Зимнего до взятия Новороссийска. Ленин, Троцкий, Бубнов, и др. вожди революции.
Звуковой ряд:  Звучит классическая “Марсельеза” в исполнении академического хора.

Сцена 2.Улица перед церковью. Натура. Зима. Режим.

Купол церкви на сером небе блестит золотым крестом в восходящих лучах солнца.
Слышны последние слова церковного песнопения и перебивающие его чуть гнусавый голос священника: 
- Святаго Евангелия чте-е-ение... 
Камера медленно сползает вниз по зданию церкви. Закадровый голос священника продолжает:
- ... и услышал я из храма громкий голос, говорящий семи ангелам: Идите и вылейте семь чаш гнева Божия на землю. И пошел первый ангел и... 

Сцена 3.Церковь. Интерьер. Режим.

Полумрак. Мреянье лампад и свечей. Священник на амвоне в зеленой парчовой рясе читает Святое Писание:
Плотная толпа прихожан разного сословия внимательно внимают словам священника, а тот продолжает:
- Второй ангел вылил чашу свою в море: и сделалось кровь как бы мертвеца и все одушевленное умерло в море. Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод и сделалась кровь. И услышал я ангела вод, который говорил: праведен ты, Господи, который еси, и был, и свят, потому что так судил... 

Сцена 4. Улица перед церковью. Натура. День. Зима.

К церковной ограде подъезжает грузовик. Из кабины высовывается голова человека в черной кожаной фуражке.
Ярким пятном на фуражке красная звезда.
На звезде плуг и молот.
Он кричит в кузов человеку в длинном драповом пальто с каракулевым воротником: 
- Сюда что ль ?
- Сюда, сюда... В аккурат . - отвечает
Человек при звезде и маузере осмотрел нищих на паперти и сплюнул: 
- Ну, смотри у меня, ежели и здесь нету. 

Сцена 5.Церковь. Интерьер. День. Зима.

В толпе молящихся прихожан стоит Новодомская. Красивые глаза в молитвенном экстазе. Губы шепчут беззвучно. На голове узорчатый оренбургский платок.
Отец Василий у амвона водит по большой книге пальцем:
- За то, что они пролили кровь святых и пророков, ты дал им пить кровь: они достойны того. 
Иванов молча, с грубоватой вежливостью, расталкивает молящихся.
Отец Василий: 
- Четвертый ангел вылил чашу на солнце: и было ему дано жечь людей огнем. 
Пятый ангел вылил чашу свою на престол зверя: и сделалось царство его мрачно и они кусали языки свои от страдания. 
Иванов, не снимая фуражки, протолкавшись, стал сзади Новодомской. Тихо зашептал в ухо вопросительно:
- Елизавета Васильевна? 
Новодомская резко обернулась. Хлестанула непонимающими глазами...
Уперлась ими в красную зловещую звезду на фуражке и сникла.
Иванов:
- Разговорчик есть интересный. 
Новодомская, возмущенно, но тихо:
- Не в церкви же... 
Иванов: 
- Время не терпит. 
Отец Василий: 
- Зверь, которого ты видел, был и нет его, и выйдет из бездны и пойдет на погибель, и удивятся те из живущих на земле, имена которых не внесены в книгу жизни от начала мира, видя, что зверь был и нет его и явиться. 

Сцена 6.Улица перед церковью. Натура. День. Зима.

Чекист Иванов вышел из церкви. За ним Новодомская: перекрестилась, обернувшись, на надвратную икону, раздала милостыню нищим на паперти, и сойдя с нее обернулась к Иванову:
- Слушаю вас? 
Иванов:
- Вы знакомы с Сергеем Аполинарьевичем Хитрово? 
Новодомская радостно:
- Вы от Сережи? Где он? Что с ним? 
Иванов:
- От него, голубчика. Вот ордер на ваш арест. 
Тут же за спиной у Новодомской выросли два дюжих китайца-конвоира с винтовками. Но зря... Сомлела бабочка от слов роковых.
Новодомская разочарованно обронила полувопрос-полуутверждение:
- Так вы из Чека? 
Иванов хмыкнул подленько:
- Нет, барышня, из Святейшего Синода. 
И повернулся к конвоирам:
- Ведите. 
Вышли из церковной ограды и посадили помягчевшую Новодомскую в кузов грузовика.
Иванов открыл было дверцу кабины, но махнув рукой, полез со всеми в кузов.
Грузовик, чихнув нефтью, застучал стальными ногами по проулку.
Голос отца Василия за кадром на фоне уезжающего грузовика:
- Потому, что Бог положил на сердце исполнить волю его, исполнить одну волю и отдать царство их зверю, доколе не исполниться воля его. 

Сцена 7.Квартира Срубова. Павильон. Утро. Зима.

Рядом спит со счастливым лицом Валентина.
Старые высокие напольные часы с медным маятником бьют, шаркая этим маятником, как калека, припадая на деревянную ногу, одной стучит, другой приволакивает, шаркая.
Срубов с тяжелой головой просыпается и с широко открытыми глазами садиться на кровати.
Срубов встает, потянувшись, поправляет одеяло на кроватке сына, которая стоит рядом. Лицо его проясняется до умильного.
Юрасик спит посмокивая губами.
Срубов, зевая и почесываясь, проходит в угол к громоздкому “мойдодыру” и с наслаждением плещется холодной водой, фыркая...

Сцена 8.Улица перед ГубЧК. Натура. День. Зима.

Грузовик, стуча стальными ногами и фыркая нефтью, тормозит перед воротами ГубЧК.
В сером небе тяжело трепетало ярко красное бархатное полотнище.
В кузове следователь Иванов, арестованная Новодомская и четверо конвоиров.
По лицу и взгляду Иванова видно, что Новодомская ему очень нравится, как женщина.
Новодомская в ладной потертой шубке, высоких галошах на меху. По ее виду можно сделать заключение, что она в полуобмороке, но глаза ее с любопытством стреляют вокруг.
Иванов смотрит...
...на ее красивое лицо...
...с восхищением?
Когда машина остановилась, конвоиры не шелохнулись, ожидая команды. А Иванов медлил расставаться с лицезрением арестованной.
Водитель, наполовину высунувшись из кабины, рявкнул:
- Стоим! 
Иванов с сожалением:
- Выводи. 
Конвоир, единственный среди них русский, теребит за плечо плохо соображающую Новодомскую:
- Пошли, что ль, бабочка. 

Сцена 9.Квартира Срубова. Павильон. День. Зима.

Вся семья в столовой, после завтрака пьет кофе.
Срубов читает письмо.
Юрасик, играя чашкой,
- Пап, а правда, что ты всех врагов победил? 
Срубов:
- Почти всех, Юрасик. Немного осталось. И будем мы жить в стране радости и всеобщего счастья. 
Валентина, отбирая у Юрасика чашку:
- Перестань баловаться и не приставай к папе. Видишь: папа занят: читает. 
Мать:
- Ты внимательно прочти, что родной отец пишет. 
Срубов спокойно:
- Я читаю, мама, внимательно. 
Срубов складывает письмо. Конверт в карман. Встает:
- Ну, мне пора... 
В глазах у матери усталость и боль.
В глазах Валентины и Юрасика гордость за сильного, обтянутого в кожу отца.
Валентина:
- Андрей... 
Срубов оборачивается. В глазах вопрос.
Валентина робко-настойчиво:
-...Ты бы принес мандаринов ребенку. Говорят: в Губком партии завезли... 
Срубов:
- Не положено. Мы свое в прошлом месяце по пайку получили. 

Сцена 10.Улицы города. Натура. День. Зима.

Срубов едет в легковом автомобиле. Напряжен. Вынул из кармана письмо. Развернул, стал перечитывать.
Закадровый голос отца:
- Андрей, представь, что ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью осчастливить людей, дать им мир и покой, но для этого необходимо замучить всего только одно крохотное созданьице и на слезах его основать это здание... 

Сцена 11.Кабинет Пепела. Павильон. День. Зима.

За столом в кабинете Ян Пепел, член коллегии Губчека, как в мастерской за станком. Пишет безграмотно, но быстро. Стружками летит бумага с его стола на стол машинистки. Звонит телефон. Пепел берет трубку быстро:
- Губчека. 
Одно ухо слушает, а другое контролирует стук машинки. Перебой. Остановка.
У машинистки красивое лицо принимает затравленное выражение. Голова в плечи.
Пепел ей кричит:
- Ну, пошла, пошла, машина!  - и в телефон уже кричит, - Карашо, оформить письменно . Только факты. Никаких филозофий .

Сцена 12. Улица перед Губчека. Натура. День. Зима.

Автомобиль Срубова подъезжает к воротам Губчека. Срубов легко выпрыгивает из автомобиля и четким пружинящим шагом, кивнув часовому, идет к крыльцу. Резко открывает дверь, входит.

Сцена 13.Коридор Губчека. Павильон или интерьер. День. Зима.

Конвоир провожает Новодомскую по коридору. Впереди комендант Седов. Иванов сзади, чуть справа. 

Сцена 14.Лестница Губчека. Интерьер. День. Зима.

Срубов поднимается по лестнице. Мимо часовых на каждой площадке. Уверенно стучат сапоги по голому мрамору из которого торчат только кольца для ковровой дорожки, которой давно уже нет.
Закадровый голос отца преследует его:
- Согласился бы ты стать архитектором такого строя? Я, твой отец, отвечаю - нет, никогда! А ты?.. Ты думаешь на миллионах замученных, расстрелянных, уничтоженных воздвигнуть здание человеческого счастья... Ошибаешься... Откажется будущее человечество от “счастья”, на крови людей созданного... 

Сцена 15. Кабинет Пепела. Павильон. День. Зима.

Пепел посетителя глазами схватил, как клещами, в кресло усадил - как в тиски сжал. И пошел вопросами, как молоточками:
- Соввласть сочувствуете? 
Посетитель мнется:
- Конечно . - и теребит ворот драного овчинного полушубка, хотя по его лицу с интеллектом, было видно, что он не привык к такого рода одежде, но в ЧК все ходили в рванье.
Пепел, откинувшись на спинку стула:
- Карашо! 
Посетитель мямлит:
- Тут, наверное, ошибка. Я благонадежный и лояльный гражданин... 
Пепел обрывает:
- Что? Благонадежность? Карашо. Но будем логичны до конца... 
И Пепел написал на бумаге, то, что не хотел говорить при машинистке.
Записка крупным планом (деталь):

КТО СОЧУВСТВУЕТ СОВВЛАСТЬ 
ТОТ ДОЛЖЕН ЕЁ ПОМОГАТЬ ДАВАТЬ. 
БУДЕТЕ У НАС СЕКРЕТНЫЙ ОСВЕДОМИТЕЛЬ? 

Посетитель оглушен, бормочет:
- Я, я не справлюсь... недостоин такой чести... 
Но Пепел его уже заносит в список. Сует ему напечатанный на машинке лист:
- Согласны? Карашо. Это инструкция, прочтите... 
Посетитель сопит, читает.
Пепел сделал паузу и добавил:
- Дадим благонадежность. 

Сцена 16. Коридор Губчека . День. Зима.

Срубов открывает дверь своего кабинета, заходит и неторопливо закрывает дверь за собой...

Сцена 17.Камера в подвале. Павильон. День. Зима.

...металлическая дверь с лязгом захлопывается. Новодомская стоит у дверей с пустыми руками. Глаза в полумраке.
Арестованные зашевелились. Взгляды на нее. Тускло светит лампочка под серым потолком.

Сцена 18.Коридор Губчека. День. Зима.

Снуют сотрудники с портфелями. Барышни с бумагами, красивые и не очень, хорошо и плохо одетые. Стоят чекисты - курят. Часовые.
Иванов возвращается к своему кабинету. Открывает дверь, заходит.
Табличка на двери:

Дежурный следователь

Сцена 19. Кабинет Срубова. Павильон. День. Зима.

На столе Срубова серой горкой пакеты. Вытаскивает наугад. Вскрывает конверт...
Без стука появляется Ванька Мудыня. Подошел к столу. Уперся в него красными кулаками вытянутых рук. Глаза красные:
- Седни будем? 
Срубов отложил конверт. Поднял на Мудыню глаза и, после паузы, во время которой...
... Мудыню забила мелкая дрожь...
... ответил спокойно:
- Будем. 
Мудыня просветлел, как будто бы с тяжелого похмелья его Срубов остограмил:
- Ладушки... 
И в глазах блеск.
Срубов:
- Ты б, Мудыня, шел. У меня работы много. 
И опять взял конверт. Вынул из него акварельный рисунок на хорошей слоновой бумаге.
Крупный план: На листке нарисован холм, крест и надпись:

Смерть кровопийцам - чекистам! 

Срубов вслух:
- Ну-ну... 
И бросил рисунок в корзину.
Мудыня обернулся вопросительно у двери:
- Товарищ Срубов? 
Срубов замахал на него рукой:
- Не до тебя, Ванька. Иди... 

Сцена 20. Коридор ГубЧК. Интерьер. День. Зима.

Мудыня выходит в коридор. Аккуратно закрывает за собой дверь.
На двери табличка:
ПредседательГубЧК

Сцена 21.Фойе клуба ГубЧК. Интерьер. День. Зима.

Ванда Клембовская, переводчица ГубЧК, играет на фортепиано “Прелюд” Рахманинова.
Красноармейцы батальона ВЧК режутся в шашки, лузгая семечки прямо на пол.
1-й красноармеец: 
- Вечно эта Клембовская что-то непонятное играет... 
2-й красноармеец:
- На то у них и воспитание буржуйское. Языки знает - за то и держат. А то бы давно уже... 
И провел большим пальцем по горлу.

Сцена 22. Зал клуба ГубЧК. Интерьер. День. Зима.

В зале заседание комячейки. Докладывает Пепел:
- Инструкция - есть никакой фолозофий. Инструкция - есть прикас. Чрезвычайная комиссия - есть орган борьбы и в острые моменты Революция имеет право накладывать, при необходимость пресечения или прекратить незаконных действий, наказание в административном порядке, но не судом, как то: штрафы, высылки, расстрелы и тому подобный... 
Члены комячейки ГубЧК аккуратно напряжены, как гончие перед гоном зайца.

Сцена 23. Улица перед ГубЧК. Натура. Ночь. Зима.

Идет редкий народ. Месит ногами грязный снег, торопясь побыстрее скрыться с этого жуткого места, в относительную безопасность жилищ.

Сцена 24. Двор ГубЧК. Натура. Ночь. Зима.

На дворе затопали стальные ноги грузовиков. По всему каменному дому дрожь.

Сцена 25. Улица перед ГубЧК. Натура. Ночь. Зима.

От шума моторов вздрогнула старушка, остановившись, втянула голову в плечи.
Санки сзади ударили её по ногам.
Воровато оглянувшись на чугунные ворота ЧК, она быстро дробно и мелко перекрестившись на ближайший церковный купол, запричитала:
- Прости нас, Господи, и помилуй нас грешных, ибо не ведаем, что творим. 

Сцена 26. Кабинет Срубова. Павильон. Ночь. Зима.

На третьем этаже, у Срубова, звякнули медные крышечки мраморного чернильного прибора.
Срубов побледнел.
Члены коллегии и следователь торопливо закурили.

Сцена 27.Камера в подвале. Павильон. Ночь. Зима.

В подвале отец Василий поднял над головой нагрудный крест:
- Братия и сестры, помолимся в последний час. 
Темно-зеленая ряса, живот, расплывшийся к низу, череп лысый, круглый - просвирка заплесневелая. Стал в угол, крестом осеняя камеру.
С нар, шурша, сползали черные тени.
К полу припадали со стоном.
В углу, за спинами, прапорщик Скачков с жаром шептал в ухо поручику Снежицкому:
- Не могу я сам себя порешить. Тебе легко - ты атеист. Но и под комиссарскую пулю - много чести красножопым. -  
Шептал, а сам, не глядя, подтяжки с себя срывал, сыпал пуговицами с пояса.
- Задуши меня, будь братом. А тебе - вот. 
И протянул ему осколок бутылочного стекла, тускло блестящего бурой зеленью.
Отец Василий:
- Во имя Отца и Сына и Святаго Духа... 

Сцена 28. Двор ГубЧК. Натура. Ночь. Зима.

А автомобили стучали в темном дворе моторами.

Сцена 29. Камера в подвале. Павильон. Ночь. Зима.

Жирной волосатой змеей выгнулась из широкого рукава рука с крестом.
Поднимались с пола бледные люди. 
Мертвые, тухнущие глаза лезли из орбит.
Отчетливо крест в полумраке камеры не виден, а только серебряная полоска.
Последним, из-за голов, вообще мерещится зловещая сверкающая звезда.
Остальные - пустоту черную.
У отца Василия язык прилип к нёбу, к губам. Губы лиловые, холодные:
-... паки Господу помолимся-я-я... 
На серых стенах холодный пот.
В углу бежевые кружева мерзлоты.
Листьями опавшими шелестели по потолку слова молитв. Метались люди. Они тоже были в холодном поту, как стены, но дрожали.
А стены неподвижны - в них нерушимая твердость камня.
В углу, за спинами, атеистов, не принимавших участия в молитве, синея, хрипел прапорщик Скачков. Короткой петлей из подтяжек его душил Смирницкий. Офицер торопился, боялся - не заметили бы. Повертывался к двери широкой спиной. Голову Скачкова зажимал между колен и тянул.
Скачков хрипел.

Сцена 30. Кабинет Срубова. Павильон. Ночь. Зима.

На коменданте красная гусарская фуражка, красные галифе, темно-синяя гимнастерка, коричневая английская портупея через плечо, кривой маузер из-за пояса без кобуры. У него бритое румяное лицо куклы из окна парикмахерской. Вошел в кабинет бесшумно. В дверях вытянулся, застыл.
Срубов чуть приподнял голову:
- Готово? 
Комендант ответил коротко, почти крикнул:
- Готово! 
И замер. Только глаза с колющими точками зрачков, с острым стеклянным блеском были неспокойны.
У Срубова и других сидящих в кабинете глаза такие же - и стеклянные, и сверкающие, и остро-тревожные.
Срубов:
- Выводите первую пятерку, я сейчас. 
И не торопясь набил трубку.
Все вышли, кроме Моргунова:
- Я с вами - посмотреть. 
Срубов промолчал, поморщился. Надел черный полушубок, длинноухую рыжую шапку.

Сцена 31. Коридор ГубЧК. Интерьер. Ночь. Зима.

В коридоре Срубов закурил. 
Высокий и грузный Моргунов в тулупе и папахе ссутулился сзади.
На потолке огненные волдыри ламп.
В коридоре никого, не считая часовых.
Срубов натянул шапку на уши. Закрыл лоб и наполовину глаза.
Смотрел под ноги. Серые, затоптанные, ледяные квадратики паркета. Их нанизали на ниточку и тянули. Они лезли под ноги Срубову и он сам, не зная для чего, быстро их считал, приборматывая в полголоса:
- Три... семь... пятнадцать... двадцать один... 
На стенах белые квадратики - вывески отделов. Не смотрел, но видел. Они тоже на ниточке.

Секретно-оперативный отдел

Отдел
по борьбес контрреволюцией

Вход воспрещен !

Отдел
по борьбес бандитизмом

Срубов остановился, резко повернулся назад. Раздраженно посмотрел на рыжие усы Моргунова.
Ничего не сказал. Резко развернулся и застучал каблуками вперед. Мысленно затвердил:
- Сантименты... Санти-менты... Санти... 

Сцена 32. Двор ГубЧК. Натура. Ночь. Зима.

Двор освещен фарами автомобилей, стучали двигатели.
Закадровый голос Срубова:
- Санти... менты... Санти... менты... 

Сцена 33. Коридор ГубЧК. Интерьер. Ночь. Зима.

Срубов и Моргунов идут по коридору. Срубов все бормочет:
- Менты... санти... Менты... санти... 
И видно, что он на себя злится, за то что не может отвязаться от этой бессмысленной фразы.

Сцена 34. Лестница ГубЧК. Интерьер. Ночь. Зима.

На площадке лестницы часовой.
Срубову противно, что на него смотрят так светло. А тут ступеньки и опять пошло:
- Два... пять... семь... 
Площадка с часовым и снова:
- Два... пять... семь... 
Второй этаж. Новый часовой.
Еще лестница.
Дверь.

Сцена 35. Двор ГубЧК. Натура. Ночь. Зима.

Снег в ярком свете фар искриться и играет. Сквозь него целый частокол штыков.
Бестактный Моргунов лепиться к рукаву.
Грузовики стучат и моргают фарами.

Сцена 36. Камера в подвале. Павильон. Ночь. Зима.

Отец Василий все с поднятым крестом.
Приговоренные около него на коленях. Пытаются нестройно петь хором. Но каждый пел отдельно.
- Со святыми... свя-я-я-я-ятыми... Упо... о-ко-о-о-о-й.... 
Новодомская, с выражением первохристианки на лице, пела даже умиротворенно, жертвенно...
Лязгнула дверь.
Комендант также надел полушубок. Только желтый. В подвал спустился с белым листком - списком.
У певших языков нет. Полны рты горячего песку. С колен все подняться на смогли. Ползком в углы, на нары, под нары. Стадо овец. Визг только кошачий.
Священник, прислонясь к стене, тихо заикался.
А Новодомская, оставшись одна на пятачке камеры, свободном от нар высоким звонким голосом выправляла батюшкино заикание:
- Упоко-о-о-о-й... 
Комендант замахал руками:
- Тихо! 
Отец Василий, и Новодомская, и все остальные застыли от этой команды. Тишина зловещая. Но комендант её разорвал своим сырым голосом. Назвал пять фамилий, как землей засыпал:
- Поручик Забавский, есаул Немченко, полковник Никитин, хорунжий Кашин и бывший товарищ, а ныне взяточник Стеклов. 
Длинный есаул вскочил, спросил:
- Куда нас? 
Комендант суров, серьезен. Вот так прямо, не краснея, не смущаясь ложью, глаза в глаза и заявил:
- В Омск. 
Есаул хихикнул неестественно, присел и снизу спросил:
- Подземной дорогой? 
Полковнику Никитину тоже смешно. Согнул широкую гвардейскую спину и в бороду:
- Хи-ха-ха... 
Смеялся и не видел, что из-под него и из под соседа, генерала Треухова, ползли по нарам тонкие желтые струйки...
... а на полу от них болотца и пар.
Пятерых вывели, причем Никитина пришлось, хихикающего, поднять за шкирку.
Дверь плотно загородила вход.

Сцена 37. Двор ГубЧК. Натура. Ночь. Зима.

А автомобили стучали всем в уши.

Сцена 38. Камера в подвале. Павильон. Ночь. Зима.

Капитан Коженко встал у стены. Побоченился, голову поднял.
Под потолком мигала слабенькая лампочка.
Капитан подмигнул ей:
- Меня, брат, не найдут. 
И на четвереньках под нары, в угол, где прапорщик Скачков показывал свой мертвый синий язык. 
Поручик Снежицкий сидел рядом и вертел в руках зеленое стекло. Вертел и не решался...
А посередине камеры Новодомская молча шевелила губами в молитвенном экстазе, на коленях. Молилась она за всех сирых и нагих, у престола Божьего встать приготовляющихся.

Сцена39. Двор ГубЧК. Натура. Ночь. Зима.

Выведенным показалось, что узкий снежный двор - накаленный добела металлический зал. Медленно вращаясь на дне трехэтажного каменного колодца, двор захватил людей и сбросил их в люк другого подвала на противоположном конце двора.

Сцена 4О. Расстрельный подвал. Павильон. Ночь. Зима.

В узком горле винтовой лестницы у двоих захватило дыхание, закружилась голова - упали. Остальных троих сбило с ног.
На земляной пол скатились кучей.
Подвал был без нар и изогнут буквой “Г”. В коротком крючке каменной буквы, далеком от входа - мрак. В длинном хвосте - день. Лампы сильные через каждые пять шагов. На полу бугорки видны все, ямочки. Никуда не спрятаться. Стены кирпичными оскалами сошлись вплотную, спаялись острыми четкими углами. Сверху навалилась каменная пустобрюхая коробка. Не убежать...
Кроме того, конвоиры сзади, спереди, с боков. Винтовки, шашки, револьверы.
Комендант остановил приговоренных, приказал:
- Раздеться. 
Приказ возник как удар. У всех пятерых дернулись и подогнулись колени.
Срубов бессознательно расстегнул полушубок, словно приказание относилось к нему. Овладел собой с усилием, посмотрел на коменданта, на двоих чекистов. Никто не обратил на него внимания.
Приговоренные раздевались дрожащими руками. Пальцы холодеющие не слушались, не гнулись. Пуговицы, крючки не расстегивались. Путались шнурки, завязки.
Комендант грыз папиросу, торопил:
- Живей, живей... 
У одного приговоренного завязла в рубахе голова, и он не спешил её освободить. 
Раздеваться первым никому не хотелось. Косились друг на друга, медлили.
А хорунжий Кашин совсем не хотел раздеваться. Сидел, скрючившись, обняв колени. 
Смотрел отупело в одну точку на носок своего сапога, порыжелого и порванного.
К нему подошел чекист Ефим Соломин. Револьвер в правой руке за спиной. Левой погладил по голове.
Кашин вздрогнул. Удивленно раскрыл рот, а глаза на чекиста.
Соломин ласково:
- Чё призадумался, дорогой мой. Аль спужался? 
А рукой все по волосам. Говорит тихо, нараспев:
Не бойсь, не бойсь, дорогой. Смертушка твоя далече. Страшного покудо ва ещё нету-ка. Дай-ка я тебе пособлю курточку снять. 
И ласково, твердой уверенной левой рукой отстегивает у офицера френч, приговаривая:
- Не бойсь, дорогой мой. Теперь рукавчик сымем. 
Кашин раскис. Руки растопырил, покорные, безвольные. По лицу горькие слезы. Он не замечал их. Соломин овладел им, ласково тетёшкая:
- Теперь штанишки. Ничё, ничё, дорогой мой. 
Глаза у Соломина честные, голубые. Лицо скуластое, открытое. Грязноватые мочала на подбородке и верхней губе рыжей бахромой. Раздевал Кашина, как заботливый санитар больного:
- Теперь штанишечки... 
Закадровый голос Срубова на фоне раздевающихся людей:
- А, может, каждый из них мечтал быть председателем Учредительного Собрания? Может первым министром реставрированной монархии? Может быть самим императором? Разве я не мечтаю быть народным комиссаром не только в РеСеФеСеэР, но и даже в Мировой Советской Федеративной Социалистической Республике. 
Срубов стоял, теребил портупею, жесткую бороду.
Голый костлявый человек стоял, поблескивая пенсне. Он первым разделся. Комендант показал ему на нос:
- Снимите. 
Голый немного наклонился к коменданту, улыбнулся. Срубов увидел тонкое интеллигентное лицо, умный взгляд и русую бороду.
Приговоренный:
- А как же я тогда? Я ведь тогда и стенки не увижу.  - в вопросе, в улыбке наивное, детское.
Чекисты захохотали.
Комендант выронил изо рта папироску:
- Вы славный парень, черт возьми. Ну ничего, мы вас подведем. А пенсне все-таки снимите. 
Другой, тучный, с черной шерстью на груди, тяжелым басом:
- Я хочу дать последние показание! 
Комендант обернулся к Срубову.
Срубов подошел ближе. Вынул записную книжку. Приготовился, но записывать не стал. А толстый врал, путался, тянул,
- Около леска, между речкой и болотом, в кустах... Отряд, в котором я служил... Осенью девятнадцатого, по приказанию Колчака закопал часть золотого запаса Российской империи... около сорока пудов золота в слитках. 
По лицам чекистов видно, что никто ему не верит, а приговоренный не унимался, стараясь выиграть время:
- Отложите расстрел... Возьмите меня проводником... Я покажу место... где зарыто золото... Много золота!... 
Срубов положил записную книжку в карман. Комендант, смеясь, похлопал голого по волосатому плечу:
- Брось, дядя, вола крутить. Становись. 
Разделись уже все. От холода терли руки. Переступали на месте босыми ногами.
Белье и одежда пестрой кучей.
Комендант сделал рукой жест - пригласил:
- Становись. 
Тучный, в черной шерсти, захлебывался слезами.
Сухоногий ротмистр из карательного отряда воскликнул:
- Да здравствует Советская власть! 
С револьвером против него широконосый, широколицый, бритый Ванька Мудыня. Махнул перед ротмистром жилистым татуированным матросским кулаком. И сочным плевком сквозь зубы:
- Не кричи, золотопогонник, не помилуем. 
Коммунист, приговоренный за взяточничество, опустил круглую стриженную голову в землю, глухо сказал:
- Простите, товарищи. 
А веселый, с русой бородкой, уже без пенсне, и тут всех рассмешил. Стал, скроил глупенькую рожицу:
- Вот они какие: двери на тот свет - без петель. Теперь буду знать. 
Чекисты смеялись, а Срубов задумался (закадровый голос Срубова):
- Нет же, бред, никто и не собирается их убивать. 
А комендант, все смеясь, приказал:
- Повернитесь. 
Приговоренные не поняли.
Комендант:
- Лицом к стене повернитесь, а к нам спиной. 
Лица у конвоиров, у коменданта, у Срубова, у чекистов с револьверами одинаковы: напряженно- бледные. Только Соломин стоял совершенно спокойно. Лицо у него было озабочено не больше, чем нужно для будничной работы.
Срубов глаза в трубку, на огонек, а все-таки заметил, как...
Моргунов, бледный, хватал ртом воздух, отвертывался, но какая-то сила тянула его в сторону пяти голых и он кривил от них лицо и глаза.
Огонек в трубке дрогнул. 
Больно стукнуло в уши.
Белые туши мяса упали на пол.
Чекисты с дымящимися револьверами быстро отбежали назад и сейчас же щелкнули курками.
У расстрелянных в судорогах дергались ноги. 
Тучный Кашин со звонким визгом выдохнул в последний раз.
Срубов (закадровый голос):
- Есть ли душа или нет? Может это она с визгом выходит? 
Двое в серых шинелях ловко надевали трупам на ноги петли, отволакивали их в темный загиб подвала.
Двое, такие же, с лопатами копали землю, забрасывая дымящиеся ручейки крови.
Соломин Заткнув за пояс револьвер, сортировал белье расстрелянных. Старательно складывал кальсоны с кальсонами, рубашки с рубашками, а верхнее платье отдельно.
В следующей пятерке был поп. Он не владел собой. Еле тащил свое толстое тело на коротеньких ножках и тоненько дребезжал:
- Святый Боже, Святый крепкий...  - глаза у него лезли из орбит.
Внезапно отец Василий упал на колени:
- Братцы родимые, не погубите! 
А для Срубова он уже не человек - тесто. Нисколь не жаль такого. Четко, сквозь зубы:
- Перестань ныть, Божья дудка. Москва слезам не верит. 
Его грубая твердость - другим чекистам толчок. Мудыня, крутя цигарку:
- Дать пинка в корму - замолчит. 
Высокий, вихляющий Семен Худоногов и низкий квадратный, кривоногий Алексей Боже схватили попа, сволокли, стали раздевать.
Поп опять затянул, задребезжал стеклом в рассохшейся раме:
- Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный... 
Ефим Соломин остановил их:
- Не трожте батюшку. Он сам разденется. 
Поп замолчал. Мутные глаза на Соломина. Худоногов и Боже отошли. Отец Василий сказал вдруг спокойно, рассудительно:
- Братцы, не раздевайте меня. Священников положено хоронить в облачении. 
Соломин ласково:
- В лапотине-то, дорогой мой, чижеле. Лапотина-то она тянет. 
Поп полулежал на земле. Соломин сидел перед ним на корточках, подобрав полы длинной серой шинели, расстегивал у него черный подрясник.
Соломин:
- Оно эт-то ничё, дорогой мой, что разденем. Вот надоть тебя бы ещё в баньке попарить. Когда человек чистый да расчищенный, тожно ему и легче помирать. Чичас, чичас всю эту базтерму долой с тебя. Ты у меня тожно как птаха крылышки расправишь. 
У священника тонкое полотняное бельё. Соломин бережно развязал тесемки у щиколоток.
Соломин:
- В лапотине тока убивцы убивают. Мы тебя не убиваем. Тебя казна казнит. А казнь, дорогой, дела великая, мирская... 
Один офицер попросил закурить:
- Дайте дымку, затянуться перед смертью. 
Комендант дал папиросу.
Офицер закурил, и стаскивая брови спокойно щурился от дыма:
- Нашим расстрелом транспорта не наладите и продовольственного вопроса не решите. 
Двое других раздевались как в предбаннике, смеялись, болтали о пустяках, казалось ничего не замечали и видеть не хотели, но глаза обоих были мертвые, расширенные от ужаса. Пятая - женщина - крестьянка, раздевшись, спокойно перекрестилась и стала под револьвер.
А с папироской, рассердивший Срубова, не захотел поворачиваться спиной:
- Я прошу стрелять меня в лоб. 
Срубов ему обрезал:
- Системы нарушать не могу - стреляем только в затылок. Приказываю - повернуться. 
У голого офицера воля слабее - повернулся.
Увидел в двери массу дырочек. И вдруг та дырочка, которую он облюбовал, стала огромной дырой. Офицер легко прыгнул в нее и умер.
За ноги, веревками, оттащили их в загиб.
Чекисты крутили цигарки. Боже с осуждением сказал:
- Ефим, ты, как жаба, завсегда веньгаешься с ними. 
Соломин тер пальцами под носом: 
- А чё их дразнить и на них злобиться. Враг, он, когда не пойманный. А тато-ко - скотина бессловесная. Дома, когда по крестьянству приходилось побойку делать, так завсегда с лаской. Подойдешь, погладишь: стой, Буренка, стой. Тожна она и стоит. А мне того и надо. Половчее потом-то ее резать. 
После этой пятерки Срубов перестал различать лица, фигуры приговоренных, слышать их крики, стоны. Дым от табаку, от револьверов, пар от крови и дыхания - дурманящий туман. Мелькали белые тела, корчились в предсмертных судорогах. Живые ползли на коленях, молили. 
Срубов молчал, смотрел и курил.
Оттаскивали в сторону расстрелянных. 
Присыпали кровь землей.
Ррр-ах-рр-ррр-ах!
Тащили.
-Имею ценные показания. Прекратите расстрел! 
Трррраааахххх!
Тащили.
- Да здравствует государь император! Стреляй красная сволочь! Пострелял и вас, красножопые! Долой коммунис... 
Тррраааххх!
Тащили.
- Господи помилуй. Невинно погибаю! 
Трррааааххх!
Тащили.
- Умоляю: пощадите! 
Тррраааххх!!!
Тащили.
Ванька Мудыня, Семен Худоногов, Наум Непомнящий мертвенно-бледные, устало расстегивающие полушубки, с рукавами, покрасневшими от крови.
Алексей Боже с белками глаз, воспаленными кровавым возбуждением лицом, забрызганном кровью, с желтыми зубами в красном оскале губ, в черной копоти усов.
Ефим Соломин с деловитостью, серьезный и невозмутимый, трущий под носом, сбрасывающий с усов и бороды кровяные запекшиеся сгустки, поправляющий разорванный козырек, оторвавшийся наполовину от зеленой фуражки с красной звездой.
Закадровый голос Срубова:
- Разве этой интересной ЕЙ - Революции - это ЕЙ необходимо только заставить одних убивать других, приказывать умирать другим. И только. И чекисты и я сам, Срубов, и приговоренные одинаково ничтожные пешки в большой игре Мировой Революции, маленькими винтиками в этом стихийном беге заводного механизма. На этом заводе уголь и пар - ЕЁ стихийная сила. Хозяйка здесь ОНА - Революция - жестокая и прекрасная. 
Молодой красавец - гвардеец не хотел раздеваться. Кривив тонкие, аристократические губы, сказал:
- Я привык, чтобы меня раздевали холуи. Сам не буду. 
Наум Непомнящий злобно ткнул его в грудь дулом нагана:
- Раздевайся, гад! 
Офицер раздраженно:
- Давайте холуя! 
Непомнящий и Худоногов схватили упрямого за ноги, свалили.
Рядом почти без чувств генерал Треухов. Хрипел, задыхался, в горле у него шипело, словно вода уходила в раскаленный песок. Его тоже пришлось раздевать.
Соломин плевался, отворачивался, когда стаскивал штаны с красными лампасами:
- Тьфу, не продохнешь. Белье-то како обгадил гад. 
Гвардеец раздетый, стал, сложил руки на груди и не шагу. Заявил с гордостью:
- Не буду перед всякой мразью вертеться. Стреляй в грудь русского офицера: 
Отхаркался Худоногову в глаза.
Худоногов, в бешенстве, сунул в губы офицеру ствол маузера и, ломая белую пластинку зубов, выстрелил.
Офицер упал навзничь, беспомощно дернув головой и махнув руками. В судорогах заиграло мраморное тело атлета.

Сцена 41. Воспоминания Срубова о лошади. Натура. День. Лето.

Могучий жеребец, путаясь в постромках, бился на улице с переломанной ногой. Мышцы судорогой играли на его белом, мраморном теле.

Сцена 42. Расстрельный подвал ЧК. Павильон. Ночь. Зима.

Худоногов рукавом стирал с лица плевок. 
Срубов сказал Худоногову:
- Не нервничать!  - и властно, раздраженно остальным: - Следующую пятерку. Живо! Распустили слюни. 
В пятерке оказалось две женщины и прапорщик Скачков. Он так и не перерезал себе вены, уже голый, все держал, вертел в руке маленький осколок стекла.
Полногрудая, вислозадая дама с высокой прической дрожала, не хотела идти к “стенке”. Соломин взял её под руку:
- Не бойсь, дорогая моя. Не бойсь, красавица моя. Мы тебе нечё не сделаем. Вишь, туто-ка и друга баба. 
Голая женщина уступила одетому мужчине. С дрожью в холеных ногах у щиколоток, ступала она по теплой слизи пола. Соломин вел её осторожно, с лицом озабоченным.
Другая - высокая блондинка. Распущенными волосами прикрылась до колен. 
Глаза у неё СИНИЕ. Брови густые, темные. Она совсем детским голосом и немного заикаясь:
- Если бы вы знали, товарищи, жить как хочется. ЖИТЬ! 
И синевой глубокой на всех льет.
Чекисты не поднимают револьверы. У каждого глаза - угли. И видят они только её...
... торчащий из распущенных волос сосок идеальной груди...
... пушистый лобок у схождения стройных развитых ног...
...синие до невозможности глаза...
Комендант жевал потухшую папироску, забыв отдать команду.
Неподвижно стояли пятеро с закопченными револьверами. Глаза у всех неотрывно на неё.
Стало тихо. Испарина капала с потолка и об пол разбивалась со стуком.
Запах крови будил в Срубове звериное, земляное. Закадровый голос Срубова:
- Зачем все это? Схватить, сжать эту синеглазую. Когтями, зубами впиться в неё. Захлебнуться в соленом угаре... Но ТА, которую я люблю - Революция, ОНА тоже здесь. Хотя какое бы то ни было противопоставление Революции и этой Синеглазой немыслимо, абсурдно! 
Срубов решительно два шага вперед. 
Из кармана вынул черный “браунинг” и выстрелил...
... прямо между темных дуг бровей, в белый лоб никелированную пулю.
Женщина всем телом осела вниз, вытянулась на полу.
На лбу, на русых волосах змейкой закрутились кровавые кораллы.
Срубов не опускал руки.
Полногрудая рядом свалилась без чувств.
Над ней нагнулся Соломин и тупой пулей нагана сорвал крышку черепа с пышной прической.
Срубов браунинг в карман, отошел назад.
В темном конце подвала трупы друг на друга лезли к потолку. Кровь от них в светлый конец ручейками.

Сцена 43. Видение Срубова №1. Павильон и мультипликация.

В дурманящем тумане все покраснело. Все, кроме трупов. Те - белые.
На потолке красные лампы.
Чекисты во всем красном. А в руках у них не револьверы - топоры.
Не трупы падают - березы белоствольные валятся. Упругие тела берёз. Упорно сопротивляется их жизнь.
Рубят их чекисты - они гнутся, трещат, долго не падают, а падая, хрустят со стоном. На земле дрожат умирающими сучьями.
Сбрасывают красные чекисты белые бревна в красную реку.
В реке вяжут плоты.
А сами рубят, рубят.
Искры огненные от ударов.
Окровавленными зубами пены грызет кирпичные берега красная река.
Вереницей плывут белоствольные плоты. Каждый из пяти бревен. На каждом пять чекистов.
С плота на плот перепрыгивает Срубов, распоряжается-командует.
А потом, когда ночь, измученная красной бессонницей, задрожала внутренней дрожью, кровавые волны реки зажглись ослепительным светом. Красная кровь вспыхнула ослепительной, сверкающей лавой. Земля колебалась. Извергаясь грохотал вулкан.
Сверкающей лавой затоплены дворы, затоплены улицы, затоплен город. Жгучая лава все льется и льется.
На недосягаемую высоту выброшен Срубов огненными волнами. Слепит глаза светлый сияющий простор за кромкой лавы.
Твердо, с поднятой головой, стоит Срубов в громе землетрясения, жадно вглядываясь в даль, срывает шапку с головы и, с порывом вытолкнув руку с шапкой вперед, кричит, перекрывая грохот вулкана:
- Да здравствует мировая Революция!!! 

Сцена 44. Город. Натура. Ночь. Зима.

Бледной лихорадкой лихорадило луну. От лихорадки и от мороза дрожала луна мелкой дрожью. И дрожащей, прозрачно-искристой дымкой вокруг её дыхание. Над землей оно сгущалось облаками грязноватой ваты. На земле же дымилось парным молоком. Казалось город безмятежно спал.

Сцена 45. Двор ГубЧК. Натура. Ночь. Зима.

На дворе, в молоке тумана, горбились ярко-синие снежные сугробы. В синем снегу, лохмотьями нависшими на подоконники и свисавшие с крыш, посинели промерзшие трехэтажные многоглазые стены.
И в бледной лихорадке торопливости лица двоих в разных желтых полушубках, стоящих на грузовике, опускающих в черную глотку подвала петли веревок, ждущих с согнутыми спинами, и с вытянутыми вперед руками.
Подвал вдыхает и кашляет:
- Тащи-ти-и-и! 
И выдохнутые, выплюнутые из дымящейся глотки мокротой, слюной тягуче кроваво сине-желтой, теплой, тянутся на верёвках трупы.
И как по мокроте, ходили по ним, топтали их, размазывали по грузовику.
Когда выше бортов начали горбатиться спины трупов, стынувшие и свисающие, как горбы сугробов, тогда брезентом серым как туман накрыли грузовик.

Сцена 46. Улица перед ГубЧК. Натура. Режим. Зима.

Грузовик стальными ногами топал и, глубоко увязая в синем снегу ломал спины сгорбившихся сугробов. В хрусте нежных костей, лязге железа, фыркающий одышки мотора, в кроваво-черном поту нефти и крови уходил грузовик за ворота.
Шел серый в сером тумане на кладбище, сотрясая улицы, дома.
К замерзшим стеклам припекались, плющились заспанные носы. В дрожи кроватей, в позвякивании посуды и окон, заспанные, загноившиеся глаза раскрылись от страха.
Заспанные вонючие рты шептали бессильно злобно, испуганно:
- Из Чека... Чека свой товар вывозит... 

Сцена 47. Двор ГубЧК. Натура. Режим. Зима.

На дворе живыми, человечьими (при этом сильно уставшими) ногами ломали с хрустом синие сугробы Срубов, Соломин, Мудыня, Боже, Непомнящий, Худоногов, Моргунов, комендант и двое чекистов с лопатами и конвоиры, которым уже некого было конвоировать. Соломин шел со Срубовым рядом. Остальные сзади.
У Соломина кровь на правом рукаве шинели и на правой стороне груди. Кровь на правой щеке - в лунном свете как сажа. Говорил он голосом упавшим, но бодрым, как говорят люди, сделавшие большую, трудную, но важную и полезную работу:
- Кабы того высокого, красивого, в рот-то которого стреляли да спарить с синеглазой - ладный бы плод дали. 
Срубов смотрел на него.
Соломин говорил спокойно, деловито разводил руками.
Срубов подумал (Закадровая речь):
- О ком это он? О людях что ли? 
Срубов с усталыми глазами, заметил только, что у чекиста на левой руке связка крестиков, образков, ладанок. Спросил машинально:
- Зачем тебе их, Ефим? 
Тот светло улыбнулся:
- Ребятишкам играть, товарищ Срубов, игрушек нонче не купишь! Нетука их. 
Срубов (закадровый голос):
- А у меня тоже есть сын. Юрий, Юрасик, Юхасик. Интересно: во что он играет? 
Сзади со смехом матерились, вспоминали расстрелянных:
- Поп-то, поп совсем уписался... 
- А генерал так тот вобче усрался. Аника-воин. 
Срубов устало зевнул.
Обернулся бледный Наум Непомнящий:
- Таких веселых, как тот в пенснях, завсегда лучше бить. А уж которы воют суки, душу выворачивают... Долг сполнить мешают, итить их маму... 
Боже:
- Ну это как сказать. Кого как. Опять-таки не массой бьём: по отдельности... 
Говорили с удалью. С лихо поднятыми головами. Усталый мозг напрягался. С усилием Срубов понял (закадровый голос):
- Все это напускное, показное. Все смертельно устали. Головы задирают потому, что они свинцовые, не держатся прямо. И матерщина только чтоб приободриться... Допинг. 

Сцена 48. Коридор ГубЧК. Интерьер. Режим. Зима.

До кабинета Срубов шел долго, не замечал часовых. Квадраты паркета плиточкой, но усталый мозг отказывался их считать. Срубов обернулся тревожно. Сзади никого не было. Подошел к двери кабинета.
Вставил ключ, как ножом пырнул.

Сцена 49. Кабинет Срубова. Павильон и Мультипликация . Режим. Зима.

В кабинете заперся, провернул ключ и внимательно осмотрел дверную ручку - чистая, не испачкана.
Оглядел под лампой руки - крови не было.
Сел в кресло и сейчас же вскочил. Нагнулся к сидению:
- Тоже чистое... 
Крови не было ни на полушубке, ни на шапке.
Открыл несгораемый шкаф. Из-за бумаг вынул четверть спирта.
Налил ровно половину чайного стакана. Развел водой из графина.
Зажег спиртовку.
Болтнул помутневшую жидкость над огнем.
Напряженно вглядывался через стекло.
(КМБ)  В стакане спирт вспенил красной пеной.
Оторвал руку со стаканом от спиртовки. Поднес к лампе. Крови не было. Опять поднес стакан к огню, слегка покачивая.
Жидкость из мутной постепенно стала прозрачной.
Стакан поднес ко рту, выпил залпом и произнес:
- Допинг. 
Поставил стакан и прошелся по кабинету, заметил.
От двери к столу, от стола к шкафу и обратно к двери его следы шли красной пунктирной линией, замыкавшиеся в остроугольный треугольник
(Мульт) И сейчас же с письменного стола нахально стала пялиться бронза безделушек. 
Стальной диван брезгливо поднял тонкие гнутые ножки. 
Маркс на портрете выпятил белую крахмальную грудь сорочки . ( конец Мульт ) 
Срубов увидал - разозлился:
- Белые сорочки, товарищ Маркс, черт бы вас побрал! 
Со злобой, с болью схватил четверть, стакан, тяжело подошел к дивану.
Сделал попытку снять сапогом сапог, потом раздумал, ударил ногой по дивану:
- Ишь, жмешься, аристократ. На вот тебе. 
Растянулся и каблуками в ручку.
На пепельно-голубой обивке - грязь, кровь, и снежная мокрота.
Четверть и стакан рядом на пол поставил.
Срубов мечтательно-злобно:
- Как хочется сейчас головой в речку, в море и всё, всё смыть! 
Уже лежа налил еще полстакана неразбавленного и в рот. Сипнув носом, сказал:
- Почему собственно белая сорочка Маркса? Ведь одни, поумереннее, полиберальнее, хотели сделать Революции аборт; другие - порешительнее, пореакционнее - кесарево сечение; и самые активные, самые черные пытались убить ЕЁ и ЕЁ ребенка. И разве не сделали так во Франции, когда ЕЁ - бабу великую, здоровую, плодовитую - обесплодили, вырядили в бархат, в бриллианты, в золото, обратили в безвольную, ничтожную содержанку. 
А теперь вот вам белая сорочка Маркса, брезгливый диван, гонорная чистота безделушек на столе. 
Срубов приподнялся, поглядел на стол:
- Ну да... да, да, да... Да... Да!.. И но! Сладко пуле в лоб зверя. Но червя раздавить? 
Повернулся злобными глазами к портрету Маркса и прорычал:
- Когда из сотни и тысячи хрустят под ногами и кровавый гной брызжет на сапоги, на руки, на лицо... А она, товарищ Маркс, не идея! ОНА - Революция - живой организм! ОНА великая беременная баба. ОНА баба, которая вынашивает своего ребенка, которая должна родить! Да... Да... Да!.. 
Но для воспитанных в римских тогах и православных рясах ОНА конечно бесплодная, бесплотная богиня с мертвыми античными или библейскими чертами, как ЕЁ изображают на революционных знаменах и плакатах. 
(Мульт) Для меня ОНА- баба беременная, русская, широкогрудая в рваной заплатан ой грязной вшивой холщовой рубахе. И я люблю ЕЁ такую, какая Она есть, подлинную, живую, невыдуманную. Люблю за то, что в ЕЁ жилах, огромных как реки, пылающая кровяная лава, что в ЕЁ кишках здоровой урчание, как раскаты грома, что ЕЁ желудок варит как доменная печь, что биение ЕЁ сердца как подземное клокотание вулкана, что ОНА думает великую думу матери о зачатом, но еще не рожденном ребенке. И вот ОНА трясет свою рубашку, соскребает с нее вшей, червей и других паразитов - много их присосалось – и в подвалы их, в подвалы. 
(Мульт) Вши и черви, спадая с рубашки, оборачиваются людьми, которых конвоируют другие люди, вооруженные. ОНА возвышается над ними величественным голым беременным вшивым колоссом в райском сиянии. 
- И вот мы должны, Я должен, должен их давить, давить, давить. И вот из них гной, гной. И вот опять как бельмо белая сорочка Маркса! 
(Мульт ) Срубов давит червей и людей сапогами, как страус старательно боясь пропустить хоть одного. Азартен, работлив как машина. Маленькие вооруженные люди полукругом загоняют винтовками безоружных людей-червей под его сапоги. Кто прорывается тех ловят и скидывают в подвал. 
Срубов поднимает свое счастливое лицо. ОНА, голая, повесив рубашку на локоть, на большой беременный живот поставила золоченую раму с портретом Маркса. А у Маркса глаза СИНИЕ-СИНИЕ и смотрит пристально Маркс на Срубова, и говорит Маркс детским голосочком Синеглазки: 
- Жить, жить-то как хочется. (конец Мульт.) 
А с улицы к окну липнет ледяная рожа, мороз ломит раму. 
И за окном термометр падает до 47 Ремюэра. 
В кабинете мутный рассвет. Срубов валяется с сапогами на диване, раскрыв рот в пьяном сне.

Сцена 50. Камера в подвале. Павильон. Зима.

В подвале №3 на полках, заменяющих нары головками сыра - головы арестованных, колбасами их рук и ног.
Между “колбасами” осторожно, воровато шмыгают рыжие и бурые жирные крысы с длинными белыми хвостами. Арестованные забылись чуткой дрожащей дремотой.
Чуткой дрожью усов... ноздрей...
...зорким блеском глаз крысы щупают воздух, безошибочно определяя уснувших наиболее крепко...
...грызут их обувь.
Подследственная Новодомская не спит. Однако она в такой прострации, что крысы отъедают не торопясь мех с её высоких тёплых калош.
А она не замечает, смотрит в пространство и что-то беззвучно шепчет синими губами.

Сцена 51. Расстрельный подвал. Павильон.

И крысы в подвале №1, где уже убраны трупы, с визгом, в драку, с писком, лижут, выгрызают из земляного пола человечью кровь.
И язычки их острые, маленькие, красные, жадные, как язычки огня.
И зубы у них острые, маленькие белые, крепче камня, крепче бетона.
И от стены бесстрастно взирают на это пиршество пробуравленными филенками пять прислоненных дверей.

Сцена 52. Улица перед ГубЧК. Натура. Режим. Зима.

И в сыром тумане мороза, в мути рассвета на белом трехэтажном доме красными пятнами вывеска - черным по красному написано:

ГУБЕРНСКАЯ 
ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ КОМИССИЯ
(ГубЧК)

Над домом бархатное тяжелое , набухшее кровью знамя.
Брызжет по ветру кровавыми брызгами обтрепавшийся бахромы и кистей.
И сотрясая улицы везет чекистов с кладбища последний пустой серый грузовик в кроваво-черном поту крови и нефти.
Когда он, входя в белый проезд, топает тяжелыми стальными ногами каменный трехэтажный дом дрожит.
Ярче загорелась кровь флага, вывески и звезды на шапках часовых-китайцев.
Ярче кровавые язычки из подворотни, лижущие тротуар, дорогу и ноги прохожих.
Звуковой ряд:
- Говорят из ГубЧК. Немедленно сообщите... 
- ГубЧК предлагает срочно под личную ответственность... 
- В течении двадцати четырех часов предоставить... 
- Сегодня же, по окончании занятий, дайте объяснение ГубЧК... 
- ГубЧК требует... 
Несутся голоса над крышами и телефонными проводами поверх этих крыш.

Сцена 53. Квартира Срубова. Павильон.

Руки прятали дрожь в тонких складках платья.
Полуопущенные ресницы закрывали беспокойный блеск глаз.
Но не могла скрыть Валентина тяжелого дыхания и лица в холодной пудре испуга.
На полу раскрытые чемоданы.
На кровати выглаженное белье четырехугольными стопочками.
Комод разинул пустые ящики. Замки на них ощерились плоскими зубами.
Валентина:
- Андрей, эти ночи, когда ты приходишь домой бледный, с запахом спирта, и на платье у тебя кровь... Нет, это ужасно. Я не могу. 
Валентина не справилась с волнением. Голос её ломался:
Срубов показал на спящего ребенка:
- Тише. 
Сел на подоконник, спиной к свету, на алом золоте стёкол размазалась черная тень лохматой головы и угловатых плеч.
Валентина:
- Андрюша... Когда-то такой близкий и понятный... А теперь вечно замкнутый в себе, вечно в маске... Чужой. Андрюша... 
Сделала она движение в сторону мужа, но неуклюже, боком, опустилась на кровать.
Белую стенку белья свалила на пол.
Схватилась за железную спинку кровати. Голову опустила на руки:
- Нет, не могу. С тех пор, как ты стал служить в этом ужасном учреждении... я боюсь тебя. 
Срубов не отозвался.
Валентина:
- У тебя огромная, прямо неограниченная власть, и ты... Мне стыдно, что я твоя жена... 
Андрей торопливо вытащил серебряный портсигар. Мундштуком папиросы стукнул о крышку с силой. Раздраженно закурил:
- Ну, договаривай... 
Валентина молчала. В стенных часах после каждого удара маятника хрипела пружина точно кто-то шел по деревянному тротуару, четко стуча каблуками здоровой ноги, а другую, больную, шаркая, приволакивал. Стекла в окнах стали серыми с желтым налетом. Комод, кровати, чемоданы и корзины оплыли темными опухолями. По углам нависли мягкие драпировки тканей. Комната утратила определенность своих линий, округлилась.
Андрей выдел только огненную точку своей папиросы:
- Молчишь? Ну, так я скажу. Тебе стыдно, что разная обывательская сволочь считает твоего мужа ПАЛАЧЕМ. Да? 
Валентина вздрогнула. Голову подняла.
Увидела острый красный глаз папиросы.
Отвернулась.
Срубов, не потушив, бросил окурок.
Валентина закрыла лицо руками. Сказала сквозь пальцы:
- Не обыватели только... Коммунисты некоторые... 
И с отчаянием, с усилием, последний довод:
- Мне надоело сидеть с Юркой на одном пайке. Другие умеют, а ты - Предгубчека - и не можешь... 
Андрей сапогом тяжело придавил папиросу. Возмутился. Губ не разжал.
Внутренний голос Срубова:
- Как же до боли стыдно, что женат на какой-то ограниченной мещанке, духовно совершенно чуждой. 
Щелкнул выключателем. Свет резко выделил вороха вещей и чемоданы с корзинами, случайно сваленных в одну комнату.
Внутренний голос Срубова:
- И сами такие же. Случайно сваленные в одну кучу. Потому чужие. 
Отвернулся к окну. Внутренний голос Срубова:
- Что же повлекло меня пять лет назад к этой слабой некрасивой мещанке? Она унизила и оскорбила меня своей близостью. Но разве потому сходятся с женщиной, что её мысли и убеждения тождественны мыслям и убеждениям того, кто с ней сходится? Какая-то нелепость. Ведь было что-то, что повлекло к ней? И это ещё есть и сейчас. 
Обернулся резко:
- Так, значит, уезжаешь навсегда? 
- Навсегда, Андрей. 
Откликнулась Валентина эхом. Но в голосе, даже в выражении лица - твердость. Никогда ранее не замечал.
Срубов:
- Что ж, вольному воля. Мир велик. Ты встретила человека, и я встречу... 
На высокой кровати безмятежно спал сын. Андрей смотрел на его милое безмятежное личико.
Внутренний голос Срубова:
- Палач. Не слово - бич! Нестерпимо, жгуче больно от этого слова. Революция обязывает и революционер должен гордиться, что он выполнил свой долг до конца. Но слово, слово... Вот забиться куда-нибудь под кровать, в гардероб. Пусть никто не видит и самому чтоб никого. 

Сцена 54. Кабинет Срубова. Павильон. День. Зима.

На столе Срубова горстка пакетов. Конверты разные - белые, желтые, из газетной бумаги, из старых архивных дел. На адресах лихой канцелярский почерк с завитушками, с росчерком, безграмотные каракули, нервная интеллигентская вязь, старательно выведенные дамские колечки, ровные квадратики шрифтов печатных машинок.
Срубов быстро рвал конверты. Морщился. Сосал трубку. Быстро читает письма. Письма говорят (закадровые голоса):

- Не мешало бы ГубЧК обратить внимание на коммуниста Грубельмана. Открыто содержит две жены, одна их которых чуждого социального происхождения. Явный подрыв авторитета партии. С комприветом. Доброжелатель. 

Срубов откинул письмо. Взял другое, поудобнее уселся в кресле:

- Я как идейный коммунист не могу терпеть такое возмутительное явление: некоторые посетители говорят моей прислуге: барышня, душечка, тогда как теперь советская власть и полагается не иначе как: товарищ, и вы, как стражи революционной морали, должны принимать соответствующие меры по пресечению оного посягательства на святые завоевания революции... 

Отбросил. Взял другое. Пакет плотной газетной бумаги. Гриф “Совершенно секретно” и “В собственные руки”. Разорвал:

- Я нашел вотку в третьяй роти. Командир белый гат и поэтому яво непременно надо уничтожат, а то он мешаит дела обиденения раборчих и крестьяноф, запрещаит промеж красноармейциф товарищеская рука пожатия. Политрук Паттыкин. 

Срубов поморщился, скомкал письмо. Вздохнул:
- О, Господи, каждый день одно и то же. 
Взял новое письмо:

- Товарищ Председатель, я хочу с вами познакомиться, потому, что чекисты очень завлекательныя. Ходят все в кожаных френчах, а на боке завсегда револьверы. Очень храбрые, а на грудях красные звезды... Я буду вас ждать... 

Срубов захохотал, высыпал трубку на зеленое сукно стола. Бросил письмо, стал стряхивать горящий табак.
В дверь постучали. Не дожидаясь приглашения вошел Алексей Боже. 
Положил большие красные руки на край стола, не моргающими красными глазами уставился на Срубова. Спросил твердо, спокойно:
- Седни будем? 
Срубов понял, но почему-то переспросил:
- Что? 
- Контабошить? 
Срубов:
- А что? 
Четырехугольное плоское скуластое лицо Боже недовольно дернулось, шевельнулись черные сросшиеся брови, белки глас совсем покраснели:
- Сами знаете... 
Голос Боже пропадает, видно только, что он шевелит возмущенно губами и нетерпеливо жестикулирует. Закадровый голос Срубова:
- Знаю, товарищ Боже, знаю, что старого крестьянина с весны тянет на пашню; что старый рабочий скучает о заводе; что чиновник быстро чахнет в отставке; что старые чекисты болезненно томятся, когда долго не имеют возможности расстреливать или присутствовать на расстрелах. Знаю, товарищ Боже, что профессия вырабатывает особые профессиональные черты характера и обуславливает духовные наклонности и даже физические потребности. Вот ты - Алексей Боже - старый чекист и в ЧК был всегда только исполнителем-расстреливателем... 
Боже обретает голос:
- Могуты нет, товарищ Срубов. Втора неделя идет без дела. Напьюсь, что хотите тогда делайте! 
Срубов:
- Напьешься - в подвал спущу. 
Без стука в дверь, без разрешения войти, раскачивающейся походкой матроса Ванька Мудыня стал у стола рядом с Боже:
- Вызывали. Явился. 
А в глаза не смотрит. Обижен.
Срубов:
- Пьешь, Ванька? 
Мудыня:
- Пью! 
Срубов:
- В подвал посажу. 
Щеки у Мудыни вспыхнули, как от пощечины. Руки нервно одергивали черную матросскую тужурку. В голосе боль обиды:
- Несправедливо эдак, товарищ Срубов. Я с первого дня для Советской власти. А тут с белогвардейцами в одну яму. 
Срубов холоден, равнодушен:
- Не пей. 
Мудыня часто заморгал, скривил толстые губы:
- Хоть сейчас к стенке ставьте - не могу не пить. Тысячу человек расстрелял - ничего. Не пил. А как брата родного укокал , так и пить зачал. Мерещится он мне. Я ему: становись, мой Андрюша. А он мне: Ваньша, браток, и на колени... Эх, кажну ночь мне мерещится. 
Срубов замахал руками:
- Идите, идите. Нельзя так открыто. 
Последнее слово с раздражением.
А когда дверь закрылась уткнулся в письмо, чтобы только не думать.
Закадровый голос письма:

- Я человек нейтральный, но считаю своим революционным долгом сообщить, что ответственный работник и партиец выменил полпуда картошки на два фунта керосина для личного удовольствия - факт спекуляции налицо. Тогда как теперь советская власть и разрешает все приобретать по ордерам с соответствующими печатями и надлежащего разрешения... 

Срубов размашисто написал в углу письма: “Пеплу. А.С.” Бросил карандаш, встал и по кабинету крупными шагами уз угла в угол. Закадровый голос Срубова:
- Ничего не разберешь. Ванька пьет, Боже пьет, сам пью. Почему им нельзя... Ну да, престиж ЧК, а они почти открыто. Да потом, вообще имеет ли право Она, Революция, столько требовать от человека непрерывных нечеловеческих напряжений. 
Расстегнул ворот гимнастерки. Подошел к окну.

Сцена 55. Улица перед ГубЧК. Натура. День. Зима.

Вид из окна кабинета Срубова: По улице шли и ехали. Шли суетливые совработники с портфелями, хозяйки с корзинами, разношерстные люди с мешками и без мешков. Ехали только люди с портфелями и люди с красными звездами на фуражках и рукавах. Тащились между тротуарами с нагруженными санками советские люди-кони.
Закадровый голос Срубова:
- У меня сотни добровольных осведомителей, штат постоянных секретных агентов, и вместе с каждым из них я подглядываю, подслушиваю. Постоянно я курсе чужих мыслей, намерений, поступков. И туда, где люди напакостят, нагадят, я обязан протянуть свои руки и вычистить. Ассенизатор. Да. Я А-ССЕ-НИ-ЗА-ТОР, а не палач. Я, Мудыня, Боже - мы Ассенизаторы Революции. Ведь они - закаленные фронтовики. У обоих ордена Красного Знамени. Но водка? Да и какое значение имеет наша жизнь и здоровье для торжества Революции. И это письмо отца еще. Достоевщина какая-то. Две недели как получил, а все в голове. Не свои, конечно, мысли у старика. 

Сцена 56. Кабинет Срубова. Павильон. День. Зима.

За спиной неторопливо, с культурностью, кашлял Ян Пепел. Срубов вздрогнул.
К столу подошел, в кресло сел. Машинально, жестом пригласил сесть.
Пепел раскрыл на столе папке:
- Вот эти пумаги утвердить, товарищ Срупов. 
Срубов пробежал листы глазами, поставил на низу свое размашистое синее “А.С.”
Когда Пепел поднялся, Срубов спросил:
- Вы никогда не задумывались, товарищ Пепел, над вопросом террора? Вам когда-нибудь было жаль расстрелянных, вернее расстреливаемых? 
Пепел в черной кожаной тужурке, в черных кожаных брюках, в черном широком обруче ремня, в черных высоких начищенных сапогах, выбритый, причесанный посмотрел на Срубова упрямыми холодными стальными глазами. И свой тонкий правильный нос, четырехугольный сильный подбородок кверху.
Кулак левой руки из кармана булыжником. Широкая ладонь правой на кобуре револьвера:
- Я есть рапочий, ви есть интеллигент. У меня есть ненависть. У вас есть филозофий. 

Сцена 57. Коридор ГубЧК. Павильон или Интерьер. День. Зима.

Пепел твердой походкой вышел из кабинета Срубова и пошел в свой кабинет на другом конце коридора. Навстречу ему конвоир вел подследственную Новодомскую. Пепел не обратил на неё внимания, дошел твердо, взялся за ручку двери.
Конвоир подвел Новодомскую к двери с табличкой

Дежурный следователь

Поставил Новодомскую Лицом к стене.
И постучал в дверь.

Сцена 58. Кабинет Пепела. Павильон. День. Зима.

В кабинете Пепела дожидался посетитель в рваной шубе.
Схватил глазами, как клещами. В кресло усадил молча, жестом. И пошел вопросами, как молоточками:
- Что? 
Посетитель:
- Я вполне благонадежный гражданин Республики. 
Пепел:
- Благонадежность? Карашо. А Соввласть сочувствуете? 
Посетитель:
- Сочувствую... вполне... 
Пепел:
- Вполне? Карашо. Но путем логичны до конца... 
И покосившись на машинистку, которая с безучастным лицом, как автомат барабанила на машинке, Пепел на бумаге написал то, чего не хотел сказать при ней.
Записка (крупный план):

Кто сочувствует соввласть, тот должен её помогать давать. 
Будете наш секретный осведомитель? 

Посетитель оглушен. Молчит не зная, что ответить на такое зловещее предложение.
А Пепел, даже не спрашивая его согласия, уже заносит его фамилию в список.
Сует ему напечатаны на машинке лист-инструкцию. Пепел:
- Согласны? Карашо. Прочтите. Дадим благонадежность. 

Сцена 59. Кабинет Срубова. Павильон. День. Зима.

В кабинет шмыгающими, липнувшими шажками, кланяясь, приседая, улыбаясь, заполз полковник Крутаев. Обрюзгший, седоусый, лысый, в потертой офицерской шинели. Сел без приглашения по одну сторону стола. Срубов сидит по другую.
Крутаев:
- Я вам ещё из тюрьмы писал, товарищ Срубов, о своих давешних симпатиях к советской власти. 
Полковник непринужденно закинул ногу на ногу.
- Я утверждал и утверждаю, что в моем лице Вы приобретете ценнейшего сотрудника и преданнейшего идейного коммуниста. 
Срубову захотелось плюнуть в лицо Крутаеву, надавать пощечин, растоптать его, но, сдерживаясь, грыз усы, забирал в рот бороду, молчал, слушал.
Крутаев слащавой улыбкой растянул дряблые губы, вытащил из кармана серебряный портсигар:
- Разрешите? А вы? 
Полковник привстал и с раскрытым портсигаром потянулся через стол. 
Срубов отказался жестом.
Крутаев, садясь и закуривая:
- Сегодня я докажу вам это, идейный товарищ Срубов, и проницательнейший ПредГубЧК. 
Крутаев руку в боковой карман шинели:
- Полюбуйтесь на молодчика. 
Подал визитную фотографическую карточку.
Одутловатое, интересное лицо, погоны капитана. Владимир с мечами и бантом на груди.
Срубов:
- Ну? 
Крутаев:
- Брат моей жены. 
Срубов пожал плечами:
- В чем же дело? 
Крутаев:
- А его фамилия, любезнейший товарищ Срубов. 
Срубов:
- Кто он? 
Крутаев:
- Клименко. Капитан Клименко. Начальник контрразведки... 
Срубов не дал кончить:
- Клименко!!! 
Крутаев доволен. Старческие тухнущие глаза замаслились хитрой улыбкой:
- Видите, можно сказать: родного брата не щажу. Записывайте: Мещанская, дом купца Громова. Живет под фамилией... Хе-хе... Пыпочкин-с. 
Крутаев встал, откланялся по-офицерски и, с пол-оборота, небрежно бросил:
- Да... уважаемый товарищ Срубов, дайте мне двести рублей. 
Срубов:
- Зачем? 
Крутаев:
- В возмещение расходов на приобретение карточки. 
Срубов:
- Вы же её у себя дома взяли. 
Крутаев:
- Нет, у знакомых. 
Срубов:
- У знакомых купили? За такие деньги? 
Крутаев закашлялся. Кашлял долго. На лбу у него вздулись синие жилы. Толстый лоб побагровел. Глаза застеклились, покраснели.
У Срубова руки на мраморном пресс-папье, пальцы непроизвольно сжали бронзовую ручку.
Крутаев наконец прокашлялся:
- Помилуйте, товарищ Срубов, у прислуги купил. Ровно за двести рублей. 
Срубов, не снимая руку с пресс-папье, другой из кармана галифе вынул две купюры и бросил на стол.
Крутаев изящно взял и протянул правую руку.
Срубов показал глазами на стену...
... где висел плакат:

РУКОПОЖАТИЯ ОТМЕНЕНЫ !

Крутаев слащаво растянул губы. Расшаркался уже в низком поклоне. Стоптанными галошами, прилипая к полу, зашмыгал к двери.
Срубов глядя...
... в спину Крутаеву...
... пару раз подбросил на руке тяжелое пресс-папье. По его виду было понятно, что ему до смерти не терпелось запустить им в спину полковника, сделать больно. Но, вздохнув глубоко, Срубов осторожно поставил пресс-папье на место.
В раскрытую дверь, из за спины полковника, было видно, как чекисты с шумом и топотом шли в столовую.

Сцена 60. Клуб ГубЧК. Интерьер. День. Зима.

На заседании комячейки Мудыня и Боже, полупьяные, сидели бессмысленно улыбаясь.
Соломин сосредоточенно тер под носом, слушал внимательно. Ян Пепел сидел с обычною маскою серого безразличия на лице. Срубов курил трубку и откровенно скучал.
Докладчик-политработник из батальона ВЧК, безусый молодой русский парень докладывал с трибуны:
- И еще раз марксистская наука одержала победу над поповщиной и буржуазным псевдонаучным талмудизмом. Выдающиеся открытие коммуниста-психоневролога товарища Залкинда, в его эпохальном труде “Пролетариат и половой вопрос”, камня на камне не оставило от буржуазных измышлений в своих великих “Тринадцати половых заповедях пролетариата”. Главная из которых, я ещё раз напомню, это та, что “если пролетарий имеет половое сношение с классово чуждым элементом, то он совершает предательство своего класса, ибо его половая энергия уходит к чуждому классу, ослабляя тем самым революционный класс. Это недопустимо и должно караться со всей строгостью революционного времени...” 

Сцена 61. Фойе клуба ГубЧК. Интерьер. День. Зима.

Красноармейцы из батальона ВЧК играли в шашки, шелестели газетами, курили.
Переводчица Ванда Клембовская играет на фортепиано.
Красноармеец-китаец говорит соседу красноармейцу русскому с газетой в руках:
- Однако, очень непонятная музыка. Душа щемит. 

Сцена 62. Клуб ГубЧК. Интерьер. День. Зима.

Докладчик говорит, но слов не слышно, только музыка, которую играет в фойе Клембовская.
Срубов смотрит сосредоточенно. Докладчик расплывается в желтовато-зеленых тонах.

Сцена 63. Московский бульвар. Видение Срубова. День. Натура. Осень.

В желтовато-зеленых переливах, по золотистой аллее бульвара, сквозь листопад и светлый моросящий дождик, пол большим черным зонтом, загребая ногами палые листья, идет Антон Павлович Чехов, а за ним медленно едет извозчик.
Закадровый голос докладчика ртом Чехова:
- Да здравствует Марксистская наука! 

Сцена 64. Клуб ГубЧК. Интерьер. День. Зима.

Докладчик, с экзальтацией, заканчивает доклад, обрывает видение Срубова:
- Да здравствует Революция! Да здравствует Пролетариат, верный идеям Маркса, Энгельса, Ленина и Троцкого, строящий светлое будущее всего человечества!!! 
В зале дружно зааплодировали.
- Да здравствует Мировая Революция!!! 
Аплодисменты на секунду взорвались с новой силой, потом пошли на спад и чекисты, гремя стульями, под последние аплодисменты, вставали.
Докладчик на трибуне тоже неистово себе аплодировал.
Чекисты потянулись к выходу.

Сцена 65. Фойе клуба ГубЧК. Интерьер. День. Зима.

Уходя с собрания, Срубов подошел к Клембовской и, улыбнувшись, спросил полуутвердительно:
- Если я не ошибаюсь, пани Ванда, это Скрябин? 
- Скрябин. -  ответила она, светло улыбнувшись в ответ.

Сцена66.Театр. Интерьер. Зима.

Оркестр запаздывал. Занавес еще опущен. И зрители - сотни глаз, десятки биноклей, лорнетов разглядывали Срубова. Куда не обернешься - блестящий кружочки стекол, глаза, глаза, глаза...От люстры, от биноклей, от глаз - лучи. Их фокус - срубов. А по партеру, по ложам, по галерке волнами ветерка еле уловимым шелестом (закадровые голоса):
- ПредГубЧК... 
- Хозяин Губподвала... 
- Красный жандарм... 
- Первый грабитель... 
- Советский охранник... 
Нервничает Срубов, вертится на стуле, толкает в рот бороду, усы жует. И глаза его простые человеческие глаза, которым нужны краски, свет, темнеют, наливаются злобой. Усталое его лицо сжимается.
Занавес открывается. Зазвучала музыка Сен-Санса. Балерина танцует “Лебедя”. Закадровый голос Срубова:
- Бесплатные зрители советского театра. Совслужащие. Знаю я вас. Наполовину потертые английские френчи с вырванными погонами. Наполовину бывшие барышни в заштопанных платьях. Шушукаетесь. Глазки таращите. Шарахаетесь как от чумы. А доносы друг на друга пишете? С выражением своей лояльнейшей лояльности распинаетесь на целых писчих листах. Гады. Многие из вас с восторженным подвыванием поют - месть беспощадная всем супостатам... Мщенье и смерть... “Кровью наших врагов обагрим”. И, сволочи, сторонитесь чекистов. Чекисты для вас - второй сорт. Подлецы. Лицемеры. Белоручки подлые. В газетах, теоретически, вы за террор. Признаете его необходимость. А чекиста, осуществляющего признанную вами теорию, презираете. Вы окружаете ореолом героизма террористов, эсеров. Разве Каляев, Сазонов, Балмашев не такие же палачи? Конечно, они делали это на фоне красивой декорации, с пафосом, в порыве. А у нас это будничная работа. А работы-то вы больше всего и боитесь. Не любите вы чернорабочих. Вы любите чистоту везде и во всем, вплоть до клозета. А от ассенизатора, чистящего его, отворачиваетесь с презрением. Все вы от черносотенца до социалиста оправдываете существование смертной казни. А палача сторонитесь, изображаете звероподобным Малютой. О палаче вы всегда говорите с отвращением. Но я говорю вам, сволочи, что мы, палачи, имеем право на уважение...” 
Поднял бинокль, стал рассматривать балерину.
Вдруг, при очередном повороте лицо балерины изменилось. Волосы посветлели. Глаза полоснули синевой. Вместо чернявой худосочной балерины танцевала умирающего лебедя расстрелянная Синеглазка.
Срубов вскочил, пошел к выходу.
Глаза, бинокли, лорнеты - в спину, с боков, в лицо.
Не заметил, что громко сказал, как камень бросил:
- Суки! 
И плюнул.

Сцена 67. Квартира Срубова. Павильон. Ночь. Зима.

Домой пришел бледный, с дергающимся лицом.
Старуха-мать в черном платке, открывшая дверь, пытливо-ласково посмотрела в глаза:
- Ты болен, Андрюша? 
У Срубова бессильно опущены плечи. Взглянул на мать тяжелым, измученным взглядом, глазами, которым не дали красок и света, которые потускнели и затосковали:
- Я устал, мама. 
Пошел в спальню и на кровать лег сразу же. Мать гремела в столовой посудой. Глаза Срубова закрывались с трудом. В ореоле красно-синего сияния.

Сцена 68. Сон Срубова.  Глюк-машина. Мультипликация.

Видит Срубов во сне огромную машину. Много людей на ней. Главные машинисты на командных местах, наверху, переводят рычаги, крутят колеса, не отрываясь смотрят вдаль. 
Один перегнулся через перила мостков, машет руками, кричит что-то работающим ниже и все показывают вперед. 
Нижние грузят топливо, качают воду, бегают с масленками. Все черные от копоти. 
И в самом низу, у колес, вертятся блестящие диски-ножи. Около них сослуживцы Срубова - чекисты. 
Вращаются диски в кровавой массе. 
Срубов пригляделся - черви. 
Колоннами ползут на машину, мягкие красные черви. Ножи их режут и режут. Сырое красное тесто валится под колеса, втаптываются в землю. Чекисты не отходят от ножей. 
И вдруг черви превращаются в коров. А головы у них человечьи. Коровы с человечьими головами, как черви ползут и ползут. Автоматические ножи-диски не успевают их резать. 
Чекисты их вручную колют ножами в затылки. И валится, валится под машину красное мясо. 
А у одной коровы глаза - СИНИЕ-СИНИЕ, и хвост - золотая коса человечья. Лезет к Срубову. 
Срубов ее между глаз Ножом. 
Нож увяз. Из раны кровью и мясом так и пахнуло в лицо. 
Срубову душно. Он задыхается. 
Падает. 
А над ним грохочет машина. А над машиной красный тяжелый бархатный флаг трепещет как в бурю. 
А корова с синими глазами склонилась над ним и лижет его лицо мягким языком - жалеет. 
Срубов кричит в ужасе: 
- Мама!!! 

Сцена 69. Квартира Срубова. Павильон. Ночь. Зима.

Срубов кричит в ужасе:
- Мама!!! 
На столике возле кровати в тарелке две котлеты, кусок хлеба и стакан молока.
Срубов смотрит на столик и плаксиво кричит:
- Мама, мама, зачем ты мне поставила мясо?! 
Но старуха спит и его не слышит. Срубов снова:
- Мама! 
Против постели трюмо. В нем бледное лицо с острым носом.
Огромные испуганные глаза, всклоченные волосы и борода. Срубову страшно пошевелиться.
Шаркает больная нога маятника. Хрипят часы. Срубов холодеет, примерзает к постели, дергаясь при каждом ударе часов. Они бьют три раза.
Двойник напротив. Бездушный взгляд настороже. Он караулит.
Срубов снова хочет позвать мать. Но голоса уже нет. Получается хриплый шепот, обрывающийся сипом:
- Мама! 
И тот, другой в зеркале, тоже беззвучно шевелит губами.

Сцена 70. Квартира Срубова. День. Зима.

Мать Срубова, бледная старуха, с черными глазами, в черном платье и черном платке в темной прихожей говорит сыну:
- Андрюша, Ика Кац расстрелял твоего папу, и ты сидишь с ним за одним столом? 
Андрей ладонями рук ласково касался лица матери, шептал:
- Милая моя мамочка, мамулечка, об этом не надо говорить. Не надо думать. Дай нам еще по стакану кофе. 
Поцеловал щеку и пошел в столовую.
В столовой Ика Кац чувствовал себя неудобно и потому постоянно говорил, позванивая ложечкой в стакане, внимательно разглядывая свою руку.
Красноватую, всю в рыжих волосах, в синих жилах, опуская рыжую кудрявую голову, наклоняясь над дымящимся кофе, вдыхал его запах - крепкий, резкий мешающийся с мягким запахом молока:
- Никак нельзя было не расстрелять. Старик твой организовал “Общество идейной борьбы с большевизмом” - ОИБ. Мечтал о таких ОИБах по всей России, хотел объединить в них распыленные силы интеллигенции, настроенной антисоветски. Во время следствия называл их оибистами... 

Сцена 71. Расстрельный подвал в другом городе. Павильон. Ночь. Зима.

Перед расстрелом, раздеваясь в сырой духоте подвала, Павел Петрович Срубов говорил Кацу, руководившему расстрелом:
- Исаак, передайте Андрею, что я умер без злобы на него и на тебя. Я знаю, что люди способны ослепляться какой-либо идеей настолько, что перестают здраво мыслить, отличать черного от белого. Большевизм - это временное явление, припадок бешенства, в который сейчас впало большинство русского народа. 
Голый чернобородый доктор наклонил голову набок в вороном серебре волос, снял очки в золотой оправе, отдал коменданту. Потер рука об руку и шагнул к Кацу:
- А теперь, Ика, позволь пожать твою руку. 
И Кац не мог не подать руки доктору Срубову, глаза которого были как всегда ласковы, голос которого был, как всегда, бархатно-мягок:
- Желаю тебе скорейшего выздоровления. Поверь мне, как старому врачу, поверь, как верил гимназистом, когда я лечил тебя от скарлатины, что болезнь твоя, болезнь всего русского народа, безусловно излечима и, со временем, пройдет, исчезнет бесследно и навсегда. Навсегда, ибо в переболевшем организме вырабатывается достаточное количество антивещества. Прощай. 
И доктор Срубов, боясь потерять самообладание, отвернулся и торопливо сгорбившись, подошел к стенке, где уже стояли четверо.
А член коллегии ГубЧК Исаак Кац, едва успел удержаться, от желания убежать из подвала, и, закусив губу с козлиной бородкой под Свердлова, с расширенными от ужаса глазами, поднял на вытянутой руке длинный маузер.
Зрачок глаза Каца сместился на зрачок дула пистолета.
Грянул выстрел.

Сцена 72. Квартира Срубова. Павильон. День. Зима.

Зрачок глаза Срубова принял в себя звук выстрела и проглотил его.
Кац говорил, но чувствовалось, что только из вежливости. Говорил, в лицо не поднимал от стакана.
Срубов медленно, не глядя, набивал трубку.
Кац:
- Расстрел Павла Петровича был необходим. И ты как коммунист-революционер должен согласиться с этим безропотно. 
Срубов смотрел...
...на руку, которая расстреляла его отца, а сейчас спокойно короткими красными пальцами сжимала стакан с коричневой жидкостью. 
И с улыбкой натянутой, фальшивой, с тяжелым усилием разжимая губы, Срубов сказал:
- Знаешь, Ика, когда один простодушный чекист на допросе спросил Колчака: Скольких и за что вы расстреляли? Колчак ответил: Мы с вами, господа, кажется люди взрослые... давайте поговорим о чем-нибудь серьезном. Понял? 
Кац облегченно:
- Хорошо, не будем говорить. 
Срубова передернуло от того, что Кац так быстро согласился с ним, что на его лице бритом, красном и мясистом, с крючковатым носом и козлиной рыжей бородкой, в его глазах зеленых, выпуклых было деревянное безразличие. И когда Кац замолчал, стал пить, громко глотая, водя поршнем кадыка.
Вошла мать с подносом на котором был кофейник, долила Кацу в стакан кофе, подошла к Срубову, но тот вежливо отмахнулся.
Кац грыз сдобный сухарик и пил кофе, как будто от этого зависело его душевное состояние.
Срубов молча смотрел на него. (Внутренний голос Срубова):
- Я твердо знаю, что каждый человек, а следовательно и мой отец - мясо, кости, кровь. Я знаю, что труп расстрелянного - мясо, кости, кровь. Но почему страх? Почему я стал бояться ходить в подвал? Почему я со страхом таращу глаза на руку Каца? Потому что свобода - это бесстрашие. Потому что я не свободен вполне. Свобода и власть после столетий рабства - штуки не легкие. Китаянке изуродованные ноги разбинтуй - на четвереньках наползается, пока научиться ходить. Дерзаний и замыслов у нас - Океан, а культяшки мешают. Упражняться тут, пожалуй, мало - переродиться надо! 
Во время закадрового монолога Срубова, Кац закончил пить кофе и опять принялся говорить, но беззвучно и после окончания закадрового монолога Срубова он еще некоторое время открывает рот, как рыба, но потом его голос разрывает тишину, внезапно включаясь на середине фразы:
- ...что говорить, что плакать, что философствовать. Каждый из нас, пожалуй, может и хныкать. Но класс в целом неумолим, тверд и жесток. Класс в целом никогда не останавливается над трупом - перешагнет. И если мы рассиропимся с тобой, то и через нас перешагнут 

Сцена 73. Камера в подвале. Павильон. Зима.

В камере дрожь коленок, щелканье зубов, тряска рук ста двенадцати человек.
1-й крестьянин соседу по нарам:
- Нет, брат, однако не помилуют. С оружием против шли. Не надейся. 
2-й крестьянин, сосед по нарам:
- А как же было не идти, ежели мы этим оружием Колчака гнали, а они и того хуже - грабители клятые... 
3-й крестьянин, по одежде еще солдат империалистической войны:
- Чё гадать, ежели с вещами выводить будут - каюк. В штаб к Духонину... 
С визгом, выворачивающем душу, открылась металлическая дверь. В проеме комендант. В руке белый листок - список.
Все затихли.
Комендант:
- Всех читать не буду. Сами друг друга знаете. Сто двенадцать контриков из чела Саватеева - на выход с вещами. 
Солдат империалистической осел и размашисто перекрестился:
- Господи, укрепи, вразуми и направь... 
И дрожь, и тряска вспыхнула снова, пересыхание глотки и слёзы и молитвы краткие.
- Святая заступница, помилуй мя грешного... 
В проеме двери, за уходящими крестьянами видны сидящая подследственная Новодомская и еще несколько арестантов из благородных. 
Новодомская, обращаясь с облегчением к пожилому офицеру сидящему рядом:
- Фу, хоть вздохнуть можно будет. 

Сцена 74. Коридоры и лестница ГубЧК. Интерьер. Зима. Ночь.

И вот сто двенадцать человек в черных, рыжих овчинах, шубах, полушубках, а пестрых собачьих, оленьих, мараловых, телячьих дохах, в лохматых папахах, длинноухих малахаях, треухах, расшитых унтах, в простых катанках, идут их подвала, от страха, от томления предсмертного, от дней полузабытья, от ночей бессонницы, по мраморной лестнице особняка ГубЧК мимо часовых на каждой площадке, которые как изваяния.
Ведомый комендантом длинный, пестрый стоголовый зверь с мягким шумом катанок и валенок послушно вполз за комендантом на третий этаж...

Сцена 75. Фойе клуба ГубЧК. Интерьер. День. Зима.

... в фойе клуба ГубЧК с зачехленным роялем и красноармейцами батальона ВЧК, которые вместо шахмат держали в руках винтовки. И тоже были как изваяния старых китайских мастеров, если бы не красные звезды на фуражках, и вползли дальше в широко растворенные двери клуба ГубЧК...

Сцена 76. Клуб ГубЧК. Интерьер. День. Зима.

...и пестрой шкуркой накрыли все стулья зрительного зала.
Над сценой на красном полотнище надпись:

ОБМАНУТЫМ КРЕСТЬЯНАМ 
СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬНЕ МСТИТ

И дальше по стенам:

СМЕРТЬ ВРАГАМ
ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ !

СМЕРТЬ АНТАНТЕИ ЕЁ СЛУГАМ !

Зашевелились, зашептали. На пестрой шкуре дрожь, от дрожи складки. Шепот все громче и взволнованней:
- Сме-е-ерть... Сме... Сме-смерть... Сме-сме-е-ерть... 
Комендант, поморщившись от неприятного запаха:
- Откройте форточку. 
Кто-то открыл.
Пестрый лохматый зверь жадно раздул две сотни ноздрей, захватил полную грудь свежей сырости таящего снега, крепкого хмеля первого холодного пота земли. Беспокойно, с тоской, завозился зверь, заскрипели стулья.
И Срубов, и Кац, и Моргунов, когда вошли в зал...
...увидели на лицах, в глазах арестованных крестьян серую тоску.
Срубов быстро, упругими шагами вышел на подмостки сцены. Высокий в черной коже брюк и куртки, чернобородый, с револьвером на боку, на краном фоне занавеса, стал он как отлитый из чугуна. Смело посмотрел в глаза укрощенному зверю и первое слово сказал с радостью укротителя:
- Товарищи!..  - негромко, медленно, чуть нараспев, как погладил по пестрой жесткой шерсти.
Вызвал легкою щекочущую дрожь во всей пестрой шкуре.
Как укротитель, спокойно открывающий клетку зверя, Срубов спокойно объявил:
- Через час вы будете освобождены. 
Радостью огненной, сверкающей, блеснули сто двенадцать пар глаз. Взволнованно, радостно зарычал пестрый зверь.
А из форточки непрерывным потоком хмель таящего снега.
И Срубов захмелел от хмельного дыхания близкой весны, от хмельной звериной радости сто двенадцати человек.
Срубов:
- Товарищи! Революция это не продразверстка, не расстрелы в Чека... 

Сцена 78. Расстрельный подвал в другом городе. КМБ. Мульт.

На месте пестрой толпы крестьян на секунду мелькнуло черное обугленное лицо отца с красной дыркой посередине лба и исчезла, сгорая в желто-красно-сером огне.

Сцена 79. Клуб ГубЧК. Интерьер. День. Зима.

Срубов со сцены продолжает:
- Революция - это братство трудящихся! 
И зааплодировал, за ним чекисты, потом робко потянулись и крестьяне...
На сцену выбежала агитбригада синеблузников с стали составлять живые картины.
Срубов сошел со сцены триумфатором под их песню:
- Мы синеблузники, мы профсоюзники 
Мы знаем всё и обо всём. 
И вдоль по миру свою сатиру, 
Как факел огненный несем... 

Сцена 80. Улица перед ГубЧК. Натура. Ночь. Зима.

Освобожденный зверь с довольным ворчанием, с топотом, сотнями ног резво побежал в раскрытые ворота на улицу.
И радостью беспричинной, хмельной, звериной радостью жизни захмелели чекисты. В эту ночь невиданное увидел белый трехэтажный каменный дом с красным флагом, с красной вывеской. С часовыми у ворот и у дверей. Вышли за ворота с хохотом, с громкими криками сотрудники ГубЧК.
Срубов Председатель коллеги ГубЧК, мальчишкой забежал вперед, схватил горсть снега и снежком Ваньке Мудыне в морду.
Ванька, захлебнувшись снегом, взвизгнул:
- Я вам сейчас, товарищ Срубов, председательскую залеплю! 
Мудыню поддержал мрачный Боже и слепив снежки бросили их...
...Срубову сразу в спину и в шею два белых холодных комка.
Срубов в кучу чекистов кинул ещё ком...
...и чекисты, как школьники, выскочившие на большую перемену на улицу, с визгом принялись лупиться снегом. Ком снега - ком смеха. Смех - снег. И радость неподдельная, беспричинная, хмельная, звериная радость жизни.
Срубова облепили, выбелили с головы до ног.
Попало и в лицо часовому-китайцу. Тот обиделся в взяв винтовку на руку с китайским акцентом крикнул:
- Моя неприкосновенная. Мая часовая! 
Крик этот немного отрезвил чекистов. Прощались сердечно, как близкие родственники, которые помирились после серьезной размолвки.
Срубов на углу пожимал руку Кацу, смотрел на него прояснившимися, блестящими глазами:
- Да свидания, Ика. Всё хорошо, Ика. Революция - это жизнь. Да здравствует революция, Ика. 

Сцена 81. Квартира Срубова. Павильон. Ночь. Зима.

Дома Срубов с аппетитом ужинал. И, вставая из-за стола, схватил печальную, черную женщину-мать, закрутился с ней по комнате.
Мать вырывалась: не знала сердиться ли ей или смеяться. Кричала, задыхалась от бешеных туров неожиданного вальса:
- Андрей, ты с ума сошел. Андрей... пусти! 
Срубов смеялся:
- Всё хорошо, мамочка! Да здравствует Революция, мамочка! 

Сцена 82. Кабинет Срубова. Павильон. Ночь. Зима.

Допрашиваемый посреди кабинета. Яркий свет ему в глаза. Сзади, с боков мрак. Впереди, лицом к лицу Срубов.
Допрашиваемый видит только его и двух конвоиров в границе освещенного куска пола.
Срубов работает с бумагами. На допрашиваемого никакого внимания. Не смотрит даже. 
Часы на столе показывают час ночи.
Подследственный волнуется, теребит хилые, едва пробивающиеся усики. Со Срубова не спускает глаз. Ждет, что сейчас тот начнет его спрашивать. Напрасно.
Пять минут молчания. Часы на столе показывают пять минут второго.
Допрашиваемый нервничает.
Часы показывают десять минут второго.
Срубов что-то внимательно пишет.
Часы показывают пятнадцать минут второго.
Допрашиваемый расслабляется.
И вдруг как неожиданный удар голос Срубова, не поднимающего голову от бумаг:
- Ваше фамилия, имя, отчество? 
И головы не поднял. Будто бы и не он. Всё бумаги перекладывает с места на место.
Допрашиваемый вздрогнул, ответил:
- Усов... Вениамин Алексеевич... 
Срубов и не думает записывать. Опять занялся бумагами.
Часы показывают двадцать минут второго. И опять:
- Ваше фамилия, имя, отчество? 
Допрашиваемый растерялся. Он рассчитывал совсем на другой уже вопрос. Запнувшись, ответил:
- Усов Вениамин Алексеевич. 
Опять пауза. Срубов разрывает какой-то конверт.
Часы показывают половину второго.
И опять вопрос Срубова:
- Ваше фамилия, имя, отчество? 
Это уже как удар молота. Допрашиваемый обескуражен.
А Срубов делает вид, что ничего не замечает.
Допрашиваемый слегка с раздражением:
- Усов же... Вениамин Алексеевич. 
Еще пауза.
Часы показывают тридцать пять минут второго.
И снова вопрос:
- Ваше фамилия, имя, отчество? 
Допрашиваемый обессилен, раскис. Не может собраться с мыслями. Сидит на табуретке без спинки. От стен далеко. Не к чему прислониться. И это свет в глаза. Винтовки конвойных.
Срубов наконец поднимает голову. Давит тяжелым взглядом. Вопросов больше не задает. Сам рассказывает:
- Усиевич Вениамин Залманович, 1899 года рождения, уроженец города Витебска, выкрест. Происхождение буржуазное. В 1916 году закончил 1-ю городскую гимназию. В тот же год поступил в Алексеевское военное училище в Москве, откуда выпустился в 1917 году прапорщиком в пехоту. На фронтах империалистической не был. В декабре семнадцатого бежал из Москвы на Урал, дезертировал. В 1919 году примкнул к Колчаку. Командовал взводом и ротой. Имеет от Колчака орден и повышение в чине за уничтожение складов продовольствия при отступлении белых из Уфы. 
Срубов говорит уверенно, как по послужному листу читает.
Допрашиваемый молчит. От неожиданности даже головой кивает, подтверждая. Он в руках у Срубова....
а тот продолжает методично:
- Также при отступлении с Урала и в Сибири под руководством полковника Крутаева участвовал в порках, истязаниях красноармейцев и крестьян, в поджогах сел и деревень... Подпишите протокол. 
Усиевич безвольно подходит к столу и, взяв из рук Срубова чистенькую ручку из слоновой кости, не читая, подписывает протокол.
Срубов прячет бумагу в портфель. Небрежно бросает:
- Следующего... 
А об этом ни слова. Что был тут Усиевич, что нет.
Усиевич отходит пару шагов от стола и тут до него доходит, что он сам себе, только что, подписал смертный приговор. Резко обернулся, сделал шаг навстречу Срубову, и вдруг неожиданно ломает руки, падает на колени и в истерике кричит:
- Умоляю, пощадите! Я буду вашим агентом! Я вам всех выдам! 
Срубов - конвоирам:
- Оглохли... Я сказал - следующего. 
Конвойные, волоча ноги, вытаскивают Усиевича из кабинета, а тот все кричит:
- Я же всех выдам! Я - полезный! А-а-а-а-а!!! 
Следующий капитан-артиллерист. Открытое малороссийское лицо, прямой уверенный взгляд. 
Срубов сразу заговорил:
- Долго у белых служили? 
Капитан:
- С самого начала. 
Срубов:
- Артиллерист? 
Капитан:
- Артиллерист. 
Срубов:
- Вы под Ахлабиным, случайно, не участвовали в бою? 
Капитан:
- Как же, был. 
Срубов:
- Так это ваша батарея возле деревни в лесу стояла? 
Капитан усмехнулся:
- Моя. 
Срубов засмеялся:
- Ха-ха-ха-ха... 
И расстегивает френч, нижнюю рубаху.
Капитан удивлен, но сдержан.
Срубов хохоча оголяет правое плечо:
- Смотрите, вот вы мне как залепили... 
На плече три розовых глубоких рубца. Плечо ссохшееся.
Срубов:
- Я под Ахлабиным ранен шрапнелью. Тогда комиссаром полка был. 
Капитану вдруг стало не по себе, волнуется. Крутит длинные усы. Смотрит в пол. Хорошего не ждет.
А Срубов ему совсем как старому знакомому:
- Ничего. Это же в открытом бою. 
И подписав постановление об освобождении, протянул.
- Вы свободны. 
Расставаясь обменялись долгими человеческими взглядами. 
Оставшись один Срубов закурил. Улыбнулся и на память записал в карманный блокнот: “Капитан Мусиенко”.
Из соседней комнаты послышалась возня. Заглушенный женский крик. Срубов прислушался. Снова крик, который жмут обручи пальцев. Крик в щели между пальцев рук.

Сцена 83. Коридор ГубЧК. Ночь.

Срубов в коридоре. Дверь его кабинета нараспашку. Из неё в коридор яркий свет в коридор.
Срубов метнулся к соседней двери. На ней табличка:

ДЕЖУРНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ

Дернул - заперто.
Постучал - руке больно.
Застучал револьвером:
- Товарищ Иванов! Откройте, взломаю! 
Не то взломал, не то Иванов сам открыл.

Сцена 84. Кабинет дежурного следователя. Павильон. Ночь.

Черный турецкий диван. На нем подследственная Новодомская. Белые голые ноги. 
Белые клочки кружев. 
Белое несвежее белье. 
И лицо... Уже обморок.
А Иванов, весь красный, мокро потный. 
Френч и брюки расстегнуты. Из под них нательная рубаха белая кричит.

Сцена 85. Кабинет Срубова. Павильон. День. Зима.

Арестованный Иванов без ремней и оружия и Новодомская в кабинете Срубова. У левой стены рядом в креслах. Оба бледные. Глаза большие черные.
У правой стены, на диване и стульях ответственные работники ГубЧК. Френчи, гимнастерки защитные, кожаные куртки, брюки разноцветные и черные и красные и зеленые. Курили все. За дымом лица серые, смутные.
Срубов посередине за столом. В руке большой толстый карандаш. Говорил и чиркал:
- Отчего не изнасиловать, если её всё равно расстреляют? Какой соблазн для райской душонки. 
Новодомской нехорошо. Стыдно. Холодные кожаные ручки кресла сжала своими руками.
Срубов говорит и чиркает:
- Позволено стрелять - позволено и насиловать? Всё позволено? И если каждый Иванов...,  - взглянул направо и налево.
Молчали все. Посасывали серые папироски, трубки, самокрутки. Никто не возражал.
Срубов продолжает:
- Нет не всё позволено. Позволено только то, что позволено... 
Сломал карандаш. С силой бросил на стол. Вскочил. Выпятил лохматую бороду:
- Иначе не Революция, а поповщина. Не террор, пакостниченье... 
Опять взял карандаш:
- Революция - это не то, что моя левая нога захочет. Революция... 
Опять попытался чиркнуть сломанным карандашом, но повертел и бросил на стол:
- Во первых... 
Медленно, с расстановкой произнес:
- Орга-ни-зо-ва-нность! 
Помолчал:
- Во-вторых... 
Взял карандаш и стукнул им по столу:
- Пла-но-мер-ность! В третьих ... 
Попытался опять чиркнуть, порвал бумагу
- Рас-с-чет! 
Вышел из за стола. Пошел по кабинету. Бородой направо, бородой налево. Жмет к стенам:
- Революция - завод механический. Каждой машине, каждому винтику своё. Стихия - пар, не зажатый в котёл; электричество, грозой гуляющее по земле. Революция начинает свое поступательное движение с момента захвата стихии в железные рамки порядка, целесообразности. Электричество только тогда электричество, когда оно в медной сетке проводов. Вот наша машина - чекистская - чем работает? Гневом масс, организованным в целях самозащиты. 
Кончил. Остановился прямо перед комендантом, сощурил брови, постоял и совершенно твердо, не допускающем ни малейшего возражения тоном:
- Сейчас же расстрелять обоих. Его первого. Пусть она убедиться. 
Чекисты сразу с шумом встали. Вышли не оглядываясь, молча.
У Иванова голова на грудь. Раскрыл рот. Всегда ходил прямо, а тут вдруг закосолапил.
Новодомская чуть вскрикнула. Лицо её их алебастра. Попробовала встать и ничком на пол бес чувств. Срубов заметил её рваные высокие калоши, изъеденные подвальными крысами.
Только Пепел обернулся в дверях и бросил также твердо, как и Срубов:
- Это есть правильно. Революция - никаких филозофий. 
Срубов кивнул ему головой, взглянул на часы и подошел к телефону, позвонил:
- Мама, ты? Я иду домой. 

Сцена 86. Клуб ГубЧК. Интерьер. Лень. Лето.

На трибуне докладчик - Исаак Кац - вертелся волчком и вещал взвизгивая:
- Во Франции были гильотины, публичная казнь. У нас подвал. Казнь негласная. Публичные казни окружают смерть преступника, даже самого грозного ореолом мученичества, героизма. Публичные казни агитируют, дают нравственную силу врагу они оставляют родственникам труп, соратникам - могилу, последние слова, точную дату смерти. Казенный как бы не уничтожается совсем. 
Казнь негласная, в подвале, без внешних эффектов, без объявления приговора, внезапная, действует на врагов подавляюще. Огромная, беспощадная всевидящая машина неожиданно хватает свои жертвы и перемалывает их в мясорубке. И нет уже: ни последних слов, ни даты смерти, ни могилы, даже трупов - пустота. Враг уничтожен СО-ВЕР-ШЕН-НО! 

Сцена 87. Кабинет Срубова. Павильон. Ночь. Лето.

Срубов не отпускает трубку от левого уха. Правая рука ставит крестики на карте города, сечет короткими косыми черточками тонкую запутанную паутину белого подполья. У Срубова на губах горькая ироническая усмешка.

Сцена 88. Город. Пасха. Натура. Ночь. Лето.

Над городом синь ночи, огни иллюминированных церквей, ликующий пасхальный благовест. Шуршащие шаги толп. Поцелуи. Христосование:
- Христос Воскрес! 
С надеждою в ответ:
- Воистину Воскрес! 
Из врат вышел крестный ход и с пением пошел вокруг храма.

Сцена 89. Кабинет Срубова. Павильон. Ночь. Лето.

Влетел запыхавшийся Кац, с гвалтом:
- Какого черта! Ведь только что обложили! 
Срубов:
- Сядь на моё место. Его я должен брать сам. 

Сцена 90. Улица перед ГубЧК. Натура. Ночь. Лето.

Срубов выскакивает из ворот, 
вскакивает в автомобиль и кричит сквозь пасхальный благовест:
- Гони! 

Сцена 91. Улицы города. Натура. Ночь. Лето.

Раздирая ревом мотора пасхальный трезвон, пугая редких прохожих, что кучками, с горящими свечками в руках влачились от церквей по домам, срубов мчался по ночному городу. Дробно стучали стальные ноги машины. Рев с подвыв ом на поворотах.
Мелькали освещенные фарами заборы.
Стоп. Освещенная фарами табличка

ПЕРВЫЙ ТУПИКЖЕЛЯБОВА

Отъезд, разворот... 
....и снова заборы мелькающие в свете фар.
Стоп. Освещенная фарами табличка

ВТОРОЙ ТУПИКЖЕЛЯБОВА

Взревел мотор. Задний ход. Темень съедает табличку.
Снова мчаться мимо заборы.
Стоп. В снопе света табличка:

ПОСЛЕДНИЙ ТУПИКЖЕЛЯБОВА

Сцена 92. Улица у дома полковника Чудаева. Натура. Ночь. Лето. 

Двое чекистов держали за руки плотного человека в полувоенной одежде, занимая всё крыльцо.
Полковник Чудаев держался гордо, спокойно.
Подошедший срубов не утерпел, съязвил:
- Христос Воскресе, господин полковник... 
И сделал знак чекистам - уводить.
Полковник на выпад Срубова не обратил внимания. Молчал.
Сажая полковника в автомобиль, Срубов добавил:
- Эх ты, огородник: сажал редьку - вырос хрен. 

Сцена 93. Дом полковника Чудаева. Павильон. Ночь. Лето.

Испуганные дамы в нарядных платьях, мужчины в сюртуках, смокингах, крахмальных сорочках, бабочках.
Соломин, невозмутимо-спокойный, шмыгающий нос утирая рукавом, раскрывал нафталиновый покой сундука:
- Сказывайте сколь тут вас - буржуёв. Кажному по шубе оставим. Лишку заберем. Кпроприация кспроприаторов.  
На полу кучи собранного оружия, дорого тряпья. Чекисты деловито выносили шубы, винтовки и револьверы.

Сцена 94. Кабинет Срубова. Павильон. День. Лето.

Срубов за столом, внимателен и равнодушен. Сидит хотя и в кресле, но на огромной высоте. (Кран с камерой, Срубовым и столом. Со стороны посетителя все как обычно.) Ему совершенно не видно лиц, фигур посетителей. Двигаются какие-то маленькие черные точки и всё.
Старуха просит за сына и плачет:
- Пожалейте, единственный он у меня. Никого не осталось. Одна война, другая... 
Падает на колени, щеки в слезах, мокрые. Утирается концом головного платка.
Срубову кажется её лицо не больше булавочной головки.
Кланяется старуха в ноги. Опускает, поднимает голову - светлеет, темнеет. Электрический шарик булавки. Звук её голоса едва долетает до Срубова:
- Единственный... 
Сегодня для Срубова нет людей. Просьбы не волнуют, не трогают. Отказывать легко:
- Нам нет дела единственный он у вас или нет. Виноват - расстреляем. 
Одна булавочная головка исчезла - появилась другая, тоже молит:
- Единственный кормилец, муж... пятеро детей. Пощадите... 
Срубов сверху жестким холодным металлом:
- Мы не принимаем в расчет семейное положение при определении виновности. Получит то, что заслужил. 
Булавка краснеет, бледнеет, тает.
Лицо Срубова неподвижно-каменное, мертвенно-бледное... 
...Приводит в ужас.
Третья точка придвинулась близко, выросла близко к столу вытянула вверх руку, и когда отошла...
... на столе осталась маленькая темная кучка: пяток червонцев николаевской чеканки. Взятка.
Не опускаясь со своей недосягаемой высоты Срубов поднял трубку телефона:
- Коменданта... Товарищ Седов, пришлите ко мне двоих конвоиров с разводящим. 
Точка внизу почернела от испуга, бестолково залепетала:
- Вы не берете? Другие ваши берут. 
Срубов сверху голосом всевышнего:
- Следствие выяснит: кто у вас брал. Расселяем и бравших и вас. 

Сцена 95. Расстрельный подвал. Павильон. День. Лето.

В подвале крысы, в драку, с писком, грызли острыми зубами пропитанную красной кровью землю. Голые их хвосты шевелились шерстью чудовищного животного.

Сцена 96. Кабинет Срубова. Павильон. День. Лето.

В кабинете Срубова заседает расширенная коллегия ГубЧК. Кроме Срубова, Каца, Моргунова, Пепела, комендант и следователь. 
Докладывал следователь:
-…в общем, выясняется такая схема белогвардейского подпольной заговорщической организации. 
Взял указку, пошел к схеме города, которая висела на стене:
- Группа “А” - пятнадцать пятерок, активнейшие колчаковские офицеры, главным образом из числа служащих советских учреждений. Её задача: взять Губком партии и артсклад. 
Группа “Б” - десять пятерок. Бывшие офицеры, торговцы, мелкие предприниматели, лавочники, служащие в Красной Армии. Несколько человек из комсостава. Задача: взять почту, телефонную станция, Губиспоком. 
Группа “В” - семь пятерок, сброд. Задача - вокзал.  
После захвата назначенных объектов, соединение всех групп, ставка на переход некоторых красноармейских частей, атака ГубЧК и бой с войсками, верными советской власти. 
Организация, кроме тридцати двух пятерок имела много сочувствующих, помогающих, исполняющих вторые роли. 
Докладчик закрыл папку, положил её на стол, взял новую, раскрыл:
- Персонально... 
На заседании коллегии Срубов чувствует себя хорошо, даже очень хорошо. Он на огромной высоте(кран) А люди где-то внизу. Срубов полон сознания собственной силы.
Следователь продолжает:
- Полковник Чудаев, руководитель заговора, имеющего целью свержение советской власти в Губернии. 
Слушали все внимательно. В кабинете совершенно тихо.
У Каца насморк, слышно, как от сопит.
Порывисто мигает электрическая лампочка.
Следователь кончил, молчит, смотрит на Срубова.
Срубов - ему:
- Ваше заключение? 
Следователь трет руку об руку, поводит плечами, ёжится:
- Полагаю высшую меру социальной защиты. 
Срубов кивает головой и ко всем:
- Есть предложение расстрелять. Еще предложения? Вопросы? 
Моргунов покраснел, мокнул усы в стакан с чаем:
- Ну, конечно. 
Срубов весело:
- Стрельнули, значит? 
Кац, сморкаясь, подтвердил:
- Стрельнули. 
Срубов:
- Следующего. 
Следователь проводит рукой по щетине волос, начинает новый доклад:
- Поставщиком оружия для организации является некто Рабакидзе, в прошлом купец, прапорщик империалистической, ныне командир батальона Красной Армии. 
Срубов:
- Этого как, товарищи? 
Кац опустил голову, полез в карман за носовым платком.
Моргунов задумчиво помешивал ложечкой в стакане чай.
Казалось, никто не слышал вопроса.
Срубов тоже промолчал, потом решительно сказал за всех:
- Принято. 
Моргунов слегка нерешительно:
- По моему этот человек не виноват... 
Срубов оборвал его решительно и злобно:
- Ну, вы, миндаль сахарный, замолчите. ЧеКа есть орудие классовой расправы. Поняли? Если расправы, то значит - не суд! Персональная ответственность для нас имеет значение безусловное, но не такое как для обычного суда или Ревтрибунала. Для нас важнее всего социальное положение, классовая принадлежность. И только! 
Ян Пепел, энергично подняв сжатые кулаки, поддержал Срубова:
- Правильно! Революция - никакой филозофий. Расстрелять! 
Кац:
- Конечно расстрелять. Какие могут быть разговоры. 
И стал усиленно сморкаться.
Следователь докладывает дальше, но Срубов его уже не слушает (дальше действие идет без голоса, один зрительный ряд).
Закадровый голос Срубова:
- Когда слабые, нервные растерянно бледнеют, жмутся в углу, колеблются и не решаются, мы, сохранившие мощность духа, умеющие гореть в гневе и сознавать, что меч борющегося должен быть пламенен и тверд в руках часового Революции, мы неуклонно вершим свое грозное и святое дело, дело борьбы с контрреволюцией. В этой борьбе, ведущейся не на жизнь, а на смерть не может быть полумер и половинчатости. Чрезвычайные обстоятельства чрезвычайного революционного времени требуют чрезвычайных мер борьбы. А отец? И отец тоже звено в цепи попытавшихся остановить историю. 
Под протоколом подписался первым. Четко, крупными кольцами с нажимом написал “Срубов”, от “о” протянул тонкую нитку и прикрепил ежё к концу длинной палки, заменяющей букву “в”. Вся подпись - кусок перекручено деревянной стружки, нацепленной на кол.
Члены коллегии на секунду замешкались. Каждый ждал, что кто-то другой возьмет перо первым.
Ян Пепел решительно схватил ручку. Против слова ”члены” быстро нацарапал - “Ян Пепел”
Срубов мрачно сдвинул брови. От белого листа в лицо холод снежной ямы. Между фамилиями приговоренных и подписью Срубова - один сантиметр. Закадровый голос Срубова:
- Ошибется машинистка при перепечатке и может меня поставить в один ряд с теми... 
Взял лист в руку, покачал головой, и сунул его в папку.
Когда все расходились, привлек внимание стриженый затылок Каца. Невольно пошутил:
- Ика. 
Тот обернулся с вопросительными глазами.
- Какой, Ика, у тебя шикарный офицерский затылок - крутой, широкий... Не промахнешься. 
Кац побледнел, нахмурился.
Срубову стало неловко.
Не глядя друг на друг, не простившись, вышли в...

Сцена 97. Коридор ГубЧК. Интерьер. День. Лето.

...вышли в коридор, разошлись в разные стороны.
Кац обернулся и задумчивым взглядом посмотрел в...
...спину удаляющегося Срубова.

Сцена 98. Улица перед ГубЧК . Натура. День. Лето.

Белый трехэтажный дом с красным флагом, с красной вывеской, с часовыми, равнодушно скалил чугунные зубы ворот, высовывал из подворотни красные кровяные языки в белой пороше известки. Двое красноармейцев с лукошками ходили гусями и присыпали известью пролившуюся с грузовиков кровь.

Сцена 99. Степь. Натура. Ночь. Лето.

Лунная ночь. Очень светлая. На фоне светлого неба и большой луны силуэты конных бойцов ЧОН ВЧК.
Посереди степи - ров.
Срубов стоял невдалеке от рва на возвышении. С горящими глазами, с раздутыми от возбуждения ноздрями.
У рва стояли голые люди, ожидая расстрела.
К Срубову подскочил Боже:
- Товарищ Срубов, разрешите разграфить контриков? 
Срубов:
- Как это: разграфить? 
Боже:
- Шашкой! 
Срубов:
- Действуйте по инструкции, без фантазий. 
Стреляли сразу по десять человек. Из револьверов, в затылки.
Некоторые плакали, просили пощады. Некоторые приговоренные от страха садились на край канавы, свешивали в нее ноги.
Двое попытались бежать, но кругом была конная цепь. Кавалеристы не выпустили ни одного - порубили.
Полковник Крутаев сидел по-турецки у края канавы и орал белухой:
- Позовите товарища Срубова! Имею ценные показания! Приостановите расстрел! Я идейный коммунист! Я ещё пригожусь вас! Товарища Срубова! 
Срубов подошел к нему.
Крутаев бессмысленно таращил глаза на Срубова и орал:
- Товарища Срубова! Позовите товарища Срубова! 
Срубов равнодушно отвернулся от него и пошел вдоль рва.
Все же Революция и долгие войны выучили большинство умирать с достоинствам. Большинство в шеренге застыло в совершенном безмолвии как ряд обнаженных алебастровых статуй. Особенно тверда держались женщины. Они вообще умирают лучше мужчин.
Из ямы кто-то кричал:
- Товарищи, добейте! 
Соломин спрыгнул в ров на трупы, долго ходил по ним, поворачивал, добивал.
Десять чекистов подходили. Стреляли очередной десяток. Отскакивали. Щелкали курками. И снова подходили, с виду даже с ленцой, к очередной десятке. Конвейер.
Закадровый голос Срубова:
- Умерли они - умрешь и ты. Закон земли прост - родись, роди, умири. Неужели человек - сверлящий глазами телескопов эфир Вселенной, рвущий границы земли, роющий в пыли веков, читающий иероглифы, жадно хватающийся за настоящее, дерзко метнувшиеся в будущее, он, завоевавший землю, воду, воздух... неужели он никогда не будет бессмертен? Жить, работать, любить, ненавидеть, страдать, учиться, накопить массу опыта, знаний и потом стать зловонной падалью... нелепо... 
Чекисты подошли к последней десятке. Залп. Кончено.

Сцена 100. Степь. Натура. Режим(рассвет). Лето.

Светало. Четче становились конники на горизонте. 
Кац и Срубов шли к автомобилю. Сзади них бойцы батальона ВЧК лопатами закидывали ров с расстрелянными землей.
Срубов наступил ногой на муравейник. Десятки муравьев вцепились ему в сапог.
Срубов осмотрел сапог. Постучал им об землю:
- Смотри, Ика, козявка и та вступает в смертельный бой за право жить, есть, родить. Козявка козявке горло перегрызет. А мы философствуем, нагромоздили разных отвлеченных теорий и мучаемся. Ян Пепел говорит  (передразнивает): “Революция - никаких филозофий!” А я без “филозофий “ ни шагу. 
Кац промолчал. Садился в автомобиль.
Садясь за ним в авто, Срубов добавил:
- Неужто так и есть... Родись, роди, умри? 
Кац ничего не ответил. Ему было неловко встречаться с жестким взглядом Срубова.

Сцена 101. Клиника нервнобольных. Интерьер. День. Лето.

Врач вышел из-за забеленной стеклянной двери.
Кац и Моргунов поднялись.
Врач:
- Очень тяжелый случай, товарищи. Товарищ Срубов месяца два побудет у нас. Крайнее нервное истощение, осложненной злоупотреблением алкоголя. 
Кац молча кивал головой в фуражке. 
Моргунов свою мял в руках.
Врач:
- Кстати, не подскажете, кто такой Юрасик? От все время его зовет. 
Кац:
- Сын. Жена от него зимой ушла. 

Сцена 102. Клуб ГубЧК. Интерьер. День. Лето.

Кац на трибуне зала клуба ГубЧК. Яростен, речист, дерзновенен:
- Стоит лишь арестовать за вредную деятельность какого-либо профессора, военспеца, спекулянта, как со всех сторон сыплются десятки прошений с ходатайствами. И удивительно... чем вреднее элемент, тем более ходатайств и поручительств. Нам твердят, что уничтожением их мы идем по пути регресса. Пусть так! Пусть мы на время отстанем, но зато будем уверены, что элементов, становящихся на пути самому существованию нашей власти нет. И весь этот мусор будет чисто выметен пролетарской метлой... 
Зал взорвался аплодисментами. Все ряды были заняты чекистами и красноармейцами батальона ВЧК.
Кац рукой успокоил и продолжил:
- Вот почему мы так решительны в наших методах борьбы. Все войны, которые велись до сих пор, это были войны насильников за утверждение своего насилия. Война, которую мы ведем, это священная война восставших, униженных; и оскорбленных, поднявших меч против угнетателей. Может ли кто-нибудь посметь нас упрекнуть в том, почему мы боремся м КАК мы боремся?! 

Сцена 103. Кабинет Срубова. Павильон. День. Лето.

Срубов худой, желтый, под глазами синие круги. Кожаный костюм одет прямо на кости. Тела, мускулов нет. Дыхание прерывистое, хриплое. Сидит возле своего бывшего стола.
А допрашивает Кац, сидящий на его, Срубова, председательском месте. 
Над головой у Каца портрет Троцкого вместо портрета Маркса. 
Лицо у Каца как чайник. Нос - дудочка остра, опущенная вниз. Кац сидит за столам Срубова и от неуверенности в себе разыгрывает перед старым товарищем из себя начальника. 
Ручку белую слоновой кости всю перемазал чернилами. 
И хотя бы допрашивал - лекцию читает:
- Позоришь партию, которая тебя выкормила и воспитала. Мараешь престиж Чека, а это, между прочим, знаешь, как называется: подрыв авторитета коммунистической линии преобразования общества. 
Рвет Срубов бороду. Зубы стискивает Глазами огненными, ненавидящими, Каца хватает. По жилам обида серной кислотой. Не выдержал - вскочил. И бородой на него:
- Понял, ты, дрянь, что я кровью служил Революции. Я всё отдал ей, и теперь лимон выжатый. И мне нужен сок. Понял, сок алкоголя, если крови не стало. 
На мгновение Кац, ПредГубЧК, превратился в прежнего Ику, посмотрел на Срубова ласковыми большими глазами:
- Андрей, зачем ты сердишься? Я знаю, что ты хорошо служил ЕЙ. Но ведь ты не выдержал. 
И оттого, что Кац боролся с Икой, от того, что это было больно, с болью сморщившись, сказал:
- Ну, поставь себя на моё место. Ну, скажи, что я должен делать, когда ты стал позорить Революцию, ронять ЕЁ достоинство? 
Срубов махнул рукой - и по кабинету. Кости хрустят в коленях. Громко шуршат кожаные галифе. На Каца не смотрит - выше. Увидел...
... портрет Троцкого...
...усмехнулся:
- Нет значит больше белых сорочек... 
На столе у Каца две кожаные фуражки.
Срубов с хитрой, ядовитой улыбкой к Кацу:
- Гражданин ПредГубЧеКа, я ещё не арестован? Разрешите мне выйти в клозет? 
И не дождавшись ответа в дверь.
На столе остались две фуражки.

Сцена 104. Коридор ГубЧК. Интерьер. День. Лето.

Срубов по коридору почти бегом. Мимо дверей, мимо часовых на каждой лестнице. Мимо снующих сотрудников и редких посетителей.

Сцена 105. Кабинет Срубова. Павильон. День. Лето.

А Кац, опять из Ики ставший Кацем, ПредГубЧК, краснеет от стыда за минутную слабость. С силой крутит ручку телефона:
- Коменданта... Товарищ Седов? Товарищ Кац на проводе. Есть ли у нас свободная одиночка... спасибо. 
Закуривает. Ждет Срубова. Садится поудобней и спокойно подписывает бумагу.
Постановление на арест Срубова.

Сцена 106. Улица у дома Срубова. Натура. День Лето.

Расталкивая прохожих Срубов налетел на дверь дома. Распластался на ней. Потом отпрянул, рванул ручку и ворвался в дверь двухэтажного деревянного дома.

Сцена 107. Квартира Срубова. Павильон. День. Лето.

Вдруг неожиданно, как несчастье черная непроницаемая стена заслонила дорогу. Обернулся отчаянно.
За спиной двойник. Хватает ртом воздух, как рыба и рожу корчит.
Страха перед двойником не было. Топор от печки сам прыгнул в руку.
И со всего маха двойника по лицу. Наискось от правого глаза к мочке левого уха. А двойник, дурак, еще в последнюю секунду захохотал. Трюмо с грохотом рассыпалось...
...по полу блестящими кусками. 
Осталась голая стена с рамой от зеркала.
Срубов обернулся к стене, рычит:
- Напрасно пытаетесь поставить меня к стенке! 
И топором по стене.
- Расстрелять меня не удаться! 
Осыпалась штукатурка.
- Пусть думают, что я раздеваюсь, а я её сейчас топором и убегу! 
Желтый бок бревна, щепки летят. Еще и еще щепки летят.
Сзади в дверях белое лицо матери.
- Андрюша! Андрюша! 
Щепки летят.
Топор соскочил с топорища.
Срубов зубами, когтями грызет стенку.
Появился квартирант Сорокин, тянет его за плечи:
- Андрей Павлович, Андрей Палыч, что вы делаете? 
Срубов обернулся. Пристально, по-чекистски, смотрит в глаза маленькому черноусому человеку. Гордо, с достоинством, поднял Срубов голову:
- Попрошу, во-первых, не фамильярничать, не прикасаться ко мне с грязными ручищами... 
- Чистые у меня руки, Андрей Палыч, чистые... 
Тянул его за плечи от стены Сорокин.
- У всех руки грязные, у всех! 
Твердо ответил Срубов:
- Во-вторых, запомните - я коммунист и никаких христианских имен, различных там Андреев Блаженных и Василиев Первозванных... не признаю... Да... да... если вам угодно обращаться ко мне, то, пожалуйста. Мое имя - Лимон. 
Сразу как-то осунулся, ослаб, и сел на порушенное трюмо:
- Угорел что ли? 
Повернулся к квартиранту. Глаза его стали осмысленными:
- Товарищ Сорокин. На автомобиле бы покататься. А? 
Сорокин захлопотал:
- Конечно, конечно, товарищ Лимон. Один секунд всё организуем. 
И выскочил из комнаты.
Мать стоит рядом, гладит по голове и улыбается:
- Прокатись, Андрюша, прокатись, родной. 

Сцена 108. Улицы города. День. Лето.

Ехали не на автомобиле, как того хотелось Срубову, а на протертой пролетке, да и ту тащила какая-то заморенная кляча. Срубов навалившись на Сорокина вещал:
- Сорокин, вы знаете: я ведь с механического завода. Рабочий. Двадцать четыре часа в сутки. 
Сидеть было трудно. Срубов попытался прилечь, Закапризничал:
- Сорокин, кровать далеко? Я смертельно устал. 
Сорокин сидел молча. Молча же, по медвежьему, сгреб Срубова за талию.
Из-за угла люди с оркестром, идут молча, с развернутым красным знаменем. Оркестр молчит. Слышен только резкий четкий стук множества ног в чеканно строю.
Флаг приближается, увеличиваясь скачками в ритм шагам колонны.
Оркестр поравнявшись с пролеткой Срубова, загремел “Марсельезу”.
Срубов схватился за голову руками.
Знамя с каждым стуком ног и барабана увеличивается скачками в размерах, пока не закрыло собой все пространство.

Сцена 110. Видение Срубова №3. Мультипликация.

Красный цвет пространства редел, превращаясь в красный туман. Стук ног стал более походить на стук топоров на плотах. “Марсельеза” звучит постепенно затухая и переходя в более спокойную музыку. 
Срубов плывет по кровавой реке. Только на плотах чекисты без него. Он оторвался щепкой и одиночкой качается на волнах. 
А плоты с чекистами мимо, обгоняя его. 
Вдоль берегов многоэтажные корабли. Туман зеленый над красной рекой. Нависли крутые каменные берега. 
Русалочка золотоволоса с синими-синими глазами, покачиваясь, плывет навстречу. На золотых волосах её коралловая диадема. Посреди лба дырка красная. 
И Революция, ведьма лохматая, беременная, полногрудая и широкозадая с ней рядом плывет. 
Леший толстый в черной шерсти, обвешанный тремя маузерами по воде, как по земле идет. 
Из спокойной воды руки, ноги, головы, почерневшие, как коряги, волосы женщин водорослями переплелись. 
Срубов бледнеет, глаза не закрываются от ужаса. Хочет крикнуть, тужиться - язык примерз к губам. 
А плоты с чекистами мимо, мимо белизной своей раздражая. 

Сцена 111. Улицы города. Натура. День. Лето.

Срубов соскочил с пролетки, упал на мостовую, машет руками: хочет плыть, хочет кричать, но только хрипит:
- Яяяяя... Яяяяя... Яяяя... 
А люди идут мимо. Ноги четко отбивают марш. Оркестр играет “Марсельезу” а на Срубова ноль внимания.
Срубов поднял голову.
Город затрясся и загрохотал...

Сцена 112. Видение Срубова 3. Мультипликация.

...загрохотал извергаясь вулкан. Ослепила огненная вспышка. Посыпался на голову, на открытый мозг, горячий пепел. 
Вытекающая из огнедышащего кратера узкая, кроваво-мутная у истоков река, к середине делается шире, светлей, чище и устье разливается в безбрежный океан чистой родниковой водичкой. 
Срубов в красной реке. Обе женщины плывут рядом и каждая манит его к себе, улыбаясь зазывно. 
Срубов собирает последние силы, ныряет, выныривает за женщинами и саженками плывет к ближайшему пароходу. 
Но гладки, скользки его борта. Не за что уцепиться. 
А расстрелянные женщины, вместе с Синеглазкой подплывают полукругом. И ОНА с ними, только революция не русалка, как расстрелянные, с нормальными ногами, которыми бултыхает по собачьи, вот только глаз у нее нет совсем. 
А синеглазка подплыв, говорит ему своим полудетским голосочком ласково очень: 
- Вот и ты с нами. В обществе всеобщего равенства и света. 
А глаза у неё Синие-Синие. 
В них Срубов и нырнул. 

Сцена 113. Кабинет Пепела. Павильон. День. Лето.

Пепел вкрадчиво говорит посетителю:
- Благонадежность? Карашо. Дадим благонадежность. Подпишите... 
…и протягивает тому листок бумаги со знакомой уже зрителю надписью, оборачивается к машинистке:
- Давай, давай, машина, работай! 

Сцена 114. Кабинет Срубова. Павильон. День. Лето.

Исаак Кац сидит за столом Срубова. Бурой горкой стопка конвертов. Ика рвет их неторопливо, со вкусом. Читает и ставит на них краткие резолюции, подписываясь размашисто: “И.К.”
На листе слоновой дорогой бумаги видит нарисованный холм с крестом и подпись:

СМЕТЬ КРОВОПИЙЦАМ - ЧЕКИСТАМ !

Сцена 115. Фойе клуба ГубЧК. Интерьер. День. Лето.

Красноармейцы батальона ВЧК играют в шашки, лузгали семечки и слушали как Ванда Клембовская играет непонятное.

Сцена 116. Зрительный зал клуба ГубЧК. Интерьер. День. Лето.

Ефим Соломин говорит с трибуны, подражая Кацу и заезжему лектору в жестах:
- ...наша партия Ры-Ка-Пы, наши учителя Маркса и Ленина - пшеничка отборна, сортирована. Мы - коммунисты - ничё себе так, сродна пшеничка. Ну, беспартийные которыя - мякина. Беспартийный он рази чё понимат? Чё куды? Никогды. По яво мы убивца тока и Чека, мол, одно убивство. По яво и Ванька убиват, и Митька убиват... А рази он понимат, что ни Ванька, ни Митька, а мир... Не убивство, а казнь - дела мирская... 

Сцена 117. Улицы города перед церковью. Натура. День. Лето.

Три красноармейца-китайца из батальона ВЧК забивают досками двери церкви. Предгубчека Кац стоит рядом и отдает приказания. Стук молотков.
Камера поднимается вверх по зданию церкви. Исчезают люди. Стук молотков сильнее. 
Камера фиксируется на куполе с крестом, что золотом сияет в летнем небе. Стук молотков становиться нестерпимым. 
Крест потускнел и медленно растворяется в чистом синем небе. Стук молотков к которому присоединяется противный крик вороньей стаи.
В СИНЕМ-СИНЕМ небе остается только один обезображенный купол.

Сцена 118. Титры на барабане.

Монтаж хроники перестройки начиная с лозунга “Перестройка - это продолжение Октября” до последних событий по производству фильма: Горбачев Ельцин, осады белого дома, драка депутатов на У11 съезде. Митинги с российскими флагами и флагами красными...
Звуковой ряд : звучит в исполнении того же академического хора “марсельеза”, что и в начальных титрах, только слова уже другие - “Постмарсельеза” Кирилла Каца.
Время буйных ветров миновало,  
Нет во рту половины зубов. 
А душистой траве сеновала  
Предпочли мы постель и клопов. 
На знаменах все выцвели краски,  
Патриоты ушли на покой 
И ночные кровавые пляски  
На горшок променяли ночной. 
Пьер, а помнишь ты Рамону,  
А красавицу Мари? 
Ту, что старого барона  
Застрелила на пари. 
Помнишь пенье гильотины,  
Плеск дешевого вина 
И плетеную корзину,  
Что голов была полна. 
Помню пламени отблеск веселый  
И пожарища мести святой. 
Сокрушительный треск “карманьолы”  
И Жанетты завистливый вой. 
Дух решимости классовой нашей  
Побороть ненавистных врагов. 
Стройной ножкой месящая кашу  
Крови, грязи и чьих-то мозгов. 
Где ж вы наших сердец королевы?  
Где Жанетта, Люси, Исабель? 
Воплощенья народного гнева  
Поголовно ушли на панель! 
Разнесло нас по душным конторам.  
Все кумиры почили в гробу. 
И забита дверь клуба в котором  
Мы Вселенной вершили судьбу. 
Потускнело холодное солнце,  
Мы в покое живем и тиши. 
Но я верю, что скоро вернется  
Время праздника нашей души. 
Ураган марсельезного зова  
Сдует тяжкую затхлость оков 
И корзину плетеную снова  
Мы наполним до самых краев. 
Флаги на митингах разнообразной политической ориентации меняются как в калейдоскопе.
Стоп кадр. Титр:

КОНЕЦ

Сцена 119. Улицы города перед ГубЧК. Зима. Ночь.

Стуча стальными ногами из ворот ГубЧК в копоти крови и нефти груженый трупами и зачехленный выезжает грузовик и топает по улице на кладбище.